Р Скотт Бэккер 
Зовите меня Апостол

Скотт Бэккер
Зовите меня Апостол

Посвящается Руби.
Вау!

Кто бросит кусок – тому виляю, кто не бросит – облаиваю, кто злой человек – кусаю.
Диоген Синопский

Дорожка первая
ВЕНЕЦ УСПЕХА

Отец всегда говорил: скверный у меня характер.
– Слишком уж ты быстро судишь. Клеймо шлепнул, и все, в мусор, – сказал мне как‑то. – Знаешь, жизнь куда больше и богаче, чем ты думаешь.
– Больше и богаче, надо же, – огрызнулся я. – Что за болтовня, пустая и глупая!
Случилось это 13 июня 1981 года. День был хороший.
По непонятной причине – то ли наследственность у меня такая, а может, среда заела – вырос я нигилистом и нахалом, сомневающимся во всем и все осмеивающим. Покажите фото своего младенца – и я спрошу, не вверх ли ногами его держите? Похвастаетесь, что выиграли в лотерею, – и я суну вам телефон барыги, снабжающего меня кокой. Покажите флаг – и я увижу смятые простыни на постели шлюхи. Я ни за кого не болею, ни в чем не участвую и ни за что не берусь – ни за большое, ни за малое (за малое в особенности). И не то чтобы я злобный ненавистник, просто в толк взять не могу: зачем? Там, где все видят выезд на автостраду, я непременно увижу проселок.
Я всегда сам по себе и себе на уме.
Думаете, я эдакий герой, храбрый сын свободы, уверенно торящий путь, гордый и независимый образчик истинно национального духа и прочее дерьмо в том же роде?
Ну‑ну. Нынешняя Америка предпочитает торить пути между полками супермаркета, чтобы хоть как‑то забыть про общую одинаковость, про аккуратное клеймо на каждом и всяком – о табличке с именем на груди. Мы предпочитаем отличаться, покупая разное.
Чудный неторный путь, правда? А может, он как раз и есть самый лучший?
Если считать автостраду проселком, рано или поздно кому‑нибудь вышибет мозги.

Меня можно назвать циником.
Только не путайте со скептиком, ради бога. Скептики тоже ни во что не верят – но это оттого, что им до всего есть дело, они смотрят всюду и делают вывод: человечество загрузло и увязло, истины оно не видит и видеть не может. Истина – дама слишком благородная для липких ручонок толпы.
А циник не верит, потому что ему наплевать. Мать вашу, какое мне до истины дело? А вам какое?
Меня зовут Апостол Мэннинг. Глупейшее имя – а чего еще ожидать от родителей, несущих дикую чушь? Когда меня спрашивают, я отвечаю: «Мое имя – Стол, Стол Мэннинг». Если спрашивающие лыбятся, я вру. Дескать, это меня в честь отца назвали, он был Стул Мэннинг. За «Стулом» обычно взрыв хохота. Если взрыва нет, если на харе написано все то же недоумение – мол, откуда такой придурок взялся? – я бью. Сильно бью. Но это если не коп спрашивает. Если коп, я продолжаю сладенько и тихонько лизать задницу.
Про меня вы должны знать и помнить одну вещь: я никогда ничего не забываю.
Никогда и ничего.
Если верить докторам, именно потому я съезжаю с катушек.

По этой же причине я сейчас сижу и пишу. Моя нынешняя врачишка считает: проблема не в том, что я помню. Проблема в том, как я помню. Врачишка моя верит в силу слова, ухваченного бумагой. Думает, если я свою гнусь вколочу в связные фразы и сотворю из нее роман, мне полегчает. Яд из памяти выльется и остынет.
Чепуха, конечно. Я всегда считал писательство попросту обострением человеческой способности нести чушь. Но врачишка моя смышленая и симпатичная, да и у меня прибавилось мудрости после стольких‑то попыток прикончить себя. Поскрести пером по бумаге куда легче, чем по вене.
После скрябанья по венам уже ничего не кажется сложным. Странно, правда?
Если не считать мелкого сдвига с памятью, я – существо обыденное и банальное. С грандиозными планами молодости, честолюбием и святым убеждением: я сам себе хозяин и сделаюсь, кем захочу. Но жизнь эту белиберду не слишком‑то слушает, идет себе потихоньку, и все тут. Решил то, сделал это, пошел туда, удрал сюда – год за годом, и вот сидишь один‑одинешенек на горе, и непонятно, как туда залез и как с нее слезать. Человеческой жизнью правят не великие идеи, а мелкая сиюминутная выгода, самоугождение нижайшего, пошлейшего толка. К примеру, жена начинает вдруг являться домой все позднее, день за днем, неделя за неделей, и внутри поселяется, пухнет, шевелится поганенький такой, тошнотворный ком, будто где‑то не там и не вовремя спрыгнул с карусели, стоишь, дрожа, и мир вокруг никак не хочет успокоиться.
Что вы сделаете? Спорить готов – ничего! Все как обычно: притворяетесь, будто ни о чем не подозреваете, молчите, смотрите вперед с оптимизмом. Еще десять лет – и залог будет выплачен, дом станет вашим, и тогда вы хозяин своей судьбы.
Ну‑ну.
Вот такие обстоятельства сплошь и рядом определяют, кем мы становимся и куда попадаем. Мелкие дела. Делишки, детки лени. А потом просыпаешься и видишь: молодые мечты и сорокалетняя реальность – по разные стороны пропасти и дна не видать. Можно заламывать руки и вопить: «Как?» Но ответ‑то для вас не секрет, всегда знали. Он впечатан в самое нутро, он и есть нынешний «вы» – куча поблажек своим слабостям.
Верьте мне – уж я‑то знаю. Я слежу за такими, как вы. Всегда и повсюду вижу вашего брата. Мужья проигрывают сбережения своих супруг, жены лазят в ширинку мужниным дружкам. А я потом вручаю мужьям или женам конвертик со всякой всячиной, нужной, чтобы сшить дело о разводе. Я – летописец мелкой жиденькой стороны вашего существа, того, что вылезает на свет божий, когда не приходится вкалывать и натужно улыбаться. Я – подонок, выуживающий ваши ничтожные секретики. Я – Апостол Мэннинг, основатель и единственный владелец «Агентства Мэннинга», Ньюарк, Нью‑Джерси.
Да, я – частный детектив. Мудак и зануда, сующий нос в чужое грязное белье. Оплачиваемый сдельно блюститель нравов этого мира.
Венец успеха и мечта карьериста.

Дорожка вторая
МЕРТВАЯ ДЖЕННИФЕР

Понедельник 

Как только Аманда и Джонатан Бонжур заявились в мой офис, я сразу понял: очередная головная боль с пропавшим дитятей. Когда супруги приходят вместе, это или родственник исчез, или чадо. Скорее всего, чадо, но вы не поверите, сколько в наше время благонравных бабушек пускаются во все тяжкие, проигрываясь направо и налево, и сколько почтенных дедушек, повесив что‑нибудь тяжелое на шею, отправляются к ближайшей реке.
Мое агентство прячется на типичной захолустной улочке, где за шеренгой чахлых деревьев осклизлые фасады двадцатых годов перемежаются длиннющими коробками дешевых супермаркетов. В таких местечках добронравные мамаши покрепче держат отпрысков за руку. На моей улице магазинчики бывшего в употреблении барахла чередуются с педикюрнями и парикмахерскими, кромсающими задешево. Есть бар, где наплыв посетителей только в дни выдачи социального пособия, и еще один, где наплыва нет никогда, но он тем не менее держится на плаву. Имеется конторка ростовщиков «Займы в тот же день». И грязнейшая в мире блинная.
Не хватает только клиники, потчующей метадоном наркотов.
Мои владения – тысяча сдающихся внаем квадратных футов, расположенных между греческой шашлычной и порномагазином. Когда у меня не смердит пригорелой бараниной, мягко пованивает дешевым смазочным маслом. Мой офис на самых задах, рядом с курилкой, она же гнездилище ксерокса. Стол мой расположен со стратегическим удобством – от входа меня не видать, а я, вытянув шею, без труда рассматриваю забредших бедолаг. Именно это я и сделал в 11.48 утра в понедельник, заслышав фальшивый дребезг дверного колокольчика – треснувшего, но еще не решившего разлететься.
Углядел я супругов Бонжур стоящими в нерешительности перед моей секретаршей Кимберли в приемной, искусно разукрашенной потеками и трещинами на потолке. Джонатан Бонжур был мужчина солидный. Я мог бы сказать: жирный, но не скажу – у меня рефлекс безусловной вежливости к тем, кто забредает в мой офис. Причем вежливости, умело сдобренной лестью, – лизнуть клиента лишний раз очень даже полезно. А этот клиент был, ко всему прочему, еще и адвокат. Я сразу понял – ведь костюм на нем сидел отлично. Всякий толстеет по‑своему, и ожиревшему парню найти готовый, хорошо сидящий костюм – почти немыслимо.
Миссис Бонжур тоже отличалась солидностью, но здоровой, широкозадой и крепкой, от какой пускают слюни, шалея, истомившиеся зэки. В тусклом свете, пробивавшемся через офисное окно, кудряшки миссис Аманды Бонжур казались иссиня‑черными, кожа – меловой белизны, а на удивление пухлые губы светились сочно‑алым – будто у стенографистки откуда‑нибудь из Алабамы, а не у адвокатской жены из Нью‑Джерси.
Милая пара – прекрасная наследственность, отменное здоровье, достаток, жизнь без забот и тревог. Воплощение «американской мечты».
Само собой, ко мне они явились не из пустого каприза. Наверняка случилось что‑то крайне скверное.
С новыми клиентами я, как правило, изображаю либо Ремингтона – эдакого крутого всезнайку снаружи, но пушистого и теплого внутри, либо Коломбо – с виду добродушного растяпу, но готового в любой момент цапнуть за больное место.
Первое впечатление решает все – и вот я, прикинувшись Ремингтоном, вылез из‑за стола и вальяжно прошествовал к двери. Оперся о притолоку, улыбнулся паре грустно и понимающе, сказав Кимберли: «Пожалуйста, пригласи их ко мне». Правда, вальяжное обаяние не слишком вязалось со свежим запашком анаши, витавшим в моих чертогах, но супруги Бонжур были в состоянии до крайности подавленном и, кажется, внимания не обратили.
Мистер Бонжур уверенно и деловито пожал мне руку – с привычной сноровкой тех, кому день ото дня приходится искать руки незнакомцев. Симпатичный, умненький, проницательный мистер Бонжур, с эдакой лукавой искоркой в глазах. Искорку эту я распознал сразу. Все законники – сплошь циники, исключений я не встречал. Когда проводишь жизнь, изображая внимание и сочувствие к всевозможным мерзавцам, тебе повсюду видится только мерзость. Неизбежная профессиональная хворь.
Уверен: и он в моих глазах искорку подметил. Между людьми постоянно так: случайно увидел, оценил, понял. Но большинство подобных моментов тут же уходят бесследно, угасают в памяти – у всех, но не у меня. Я их ловлю, как жаба мух.
А вот миссис Бонжур – совсем другое дело. Для нее я персонаж из скверного кино, признак того, что жизнь покатилась от беды к безумию. Когда я руку протянул, она вздрогнула, чуть не отпрянула. Боялась, наверное, окончательно поверить в то, с чем уже почти согласилась. Само собою: чтобы по‑настоящему поверить в дерьмо, нужно его потрогать.
Ладно, зачем смущать даму? Я сделал вид, будто не пожатия ожидал, а указывал на кресло. Все в порядке. Она – клиент, я – прилежный клерк с именем на табличке, пришпиленной к груди.
Аманда плюхнулась в кресло рядом с мужем и немедленно заревела. Мне противно сознаваться, но именно в этот момент я решил заломить наивысшую цену. Гнусно. Но врачишка сообщила мне: дескать, если я не буду кристально и неприятно честным, писанина моя станет «едва ли большим, нежели тщетное трудоемкое самоублажение» (цитирую дословно).
Торопливо покончив с приветствиями, Джонатан перешел к делу.
– Мы по поводу нашей дочери. Она пропала.
Хоть я и ожидал подобного, но все же едва не чертыхнулся в сердцах. Сам не знаю почему. Слова «она пропала» я слышу чаще, чем вы можете себе представить. Это как с самолетами, врезающимися во Всемирный торговый центр: видишь картинку множество раз, зеваешь от скуки, будто наблюдая рекламный ролик, а однажды вечером смотришь в тысячный раз – и дыхание перехватывает, по хребту – мурашки и холодный пот. Будто душа твоя в том самолете летела и только сейчас вспомнила.
– Как ее имя?
– Дженнифер, – ответила миссис Бонжур с ноткой благоговения в голосе и всхлипнула.
– Дженни, – добавил супруг. – Так… э‑э… все ее звали… Дженни.
Я не очень‑то склонен переживать чужую боль – слишком хорошо помню свою, время ее не лечит. Но что‑то исконное, первобытное, настоящее прорвалась в голосе мистера Бонжура и отозвалось сочувствием во мне. На мгновение защемило сердце, я представил дом, ставший музеем, живущий памятью прошлого, с опустевшей спальней в конце коридора. Дверь приоткрыта, безжалостный свет ползет по паркету, утыкается в девичьи кроссовки, забытые у двери, на смятой кровати – одежка, в углу – скомканные джинсы, в вазе с мелочью – позабытый мобильник. Все застыло навечно, все мертвое, беззвучное – кричащее тишиной и одиночеством.
– Фото есть? – спросил я, стараясь унять дрожь в голосе.
Аманда с готовностью протянула – глянцевое, четыре на шесть дюймов. И впилась в меня взглядом, пока рассматривал.
Странно, как простое имя, соединенное с чьими‑то чертами, запечатленными на глянцевой бумаге, переворачивает восприятие с ног на голову. Прежде видел лишь обыденно красивое – словно с бутылки шампуня – лицо. Длинноволосая блондинка, прическа а‑ля Марсия Брейди, полные губы, ровная белозубая улыбка, глаза голубые, безмятежные, искристые. Смотрит уверенно и простодушно – любуйтесь, вот я какая!
Нет уж, такая не сбежит из дому. Красавицы не убегают. Удирают дурнушки и заурядные, бегут как раз от проклятия вот таких фото, спасаются от взглядов родни, знакомых и бог весть кого еще. Красивым нет нужды хотеть, чтобы их не видели и поскорей забыли. Наоборот – им нравится, когда их видят и помнят.
Уж я‑то знаю.
– Она ведь не сбежала из дому? – спросил я, глянув наконец Аманде в глаза. – Сколько ей на фото? Девятнадцать, двадцать?
– Девятнадцать. – Аманда всхлипнула.
– А сейчас ей сколько?
– Двадцать один. – Голос будто у ныряльщика, отчаянно старающегося отдышаться. – Двадцать один ей сейчас!
Я прислонил фото к настольной лампе – чтобы видеть лица Дженнифер и ее родителей одновременно. Кивнул им понимающе, откинулся в кресле.
– И что же случилось?
Они рассказали – история прямо‑таки из телешоу о жизни звезд. Все безоблачно, гладко, талантливо и замечательно.
Люди всегда делают из жизни роман. Не попросту описывают, как было и что стало, а непременно покрутят, заострят то, пригладят это. Да, конечно, – любопытная девочка, все всегда получалось, первая, лучшая… да не о дочери они рассказывают, а превозносят свои родительские умения и воспитательские таланты. И намекают одновременно: мол, не такая она, чтобы во все тяжкие… конечно: что бы ни случилось с их драгоценной дочерью, к ним, супругам Бонжур, это не имеет ни малейшего отношения. Помянули осторожно некую «слабость к музыкантам» – само собою, как ни воспитывай, как ни смотри, а от посторонних влияний взрослеющую дочь оградить – увы! – невозможно.
Я чуть удивился, когда они помянули секту. Если красивые дочери ступают на дорожку, не обозначенную в родительском атласе, как правило, виной тому наркотики. По словам миссис Бонжур, Дженнифер нашла «их» в Интернете, еще когда училась в школе. Не сказав ничего маме с папой, стала их «удаленным приверженцем», к первому году колледжа продвинулась до «посланника», распространителя «их» воззваний. Затем принялась посещать «их» воскресные сборища, все реже навещая дом. После бросила медицинский колледж и перебралась жить в Усадьбу – пристанище секты в юго‑восточной Пенсильвании, близ местечка Раддик – типичного захудалого городишки «Пояса ржавчины».
– Как же «они» называют себя? – осведомился я наконец.
До сих пор Бонжуры, будто из средневекового предрассудка, упорно не хотели именовать погубителей дочери, говоря «они», «их», «им». А после моего вопроса сделались угрюмыми и озабоченными. Я уж ожидал: вот‑вот прошепчут, озираясь: «Волан‑де‑морт», или «Саурон», или вроде того.
– …Они зовут себя «Системой отсчета», – выговорила наконец Аманда.
– Никогда не слыхал. Во что они верят?
Она скривилась.
– По ним, этот мир… в общем, он нереальный.
– Разве не со всеми религиями так? – ляпнул я, не удержавшись.
– Джонатан, дорогой, лучше ты объясни, – сказала миссис Бонжур раздраженно и пояснила мне, слегка стесняясь: – У него степень по философии.
Другие, так же стесняясь, говорят о мужниных проблемах с выпивкой.
– Это культ, типичный для нью‑эйдж, – поведал Джонатан. – Раскрытие человеческого потенциала и прочее в том же духе. Такие называют харизматическими культами.
Как я впоследствии узнал из Сети, харизматический культ – это когда секта собирается вокруг одного всевластного гуру. И что в классификации культов такие занимают крайнее, весьма неприятное место.
– Вождя их зовут Ксенофонт Баарс. Хотите – верьте, хотите – нет, но он бывший профессор философии из Беркли.
– Вы говорите так, будто одно это делает его виновным.
– Именно!
– Каждый может стать вождем секты, профессор в том числе. Что же здесь плохого?
– Да то, что он не вождь, а гнусный мошенник и убийца! – выкрикнула миссис Бонжур.
То ли из‑за неожиданной свирепости ее выкрика, то ли из‑за слова «убийца» в комнате повисла неловкая тишина.
– Моя жена имела в виду: верования этого культа слишком… экстравагантны и несерьезны для человека с образованием Баарса. Мы думаем, он попросту оболванивает людей ради денег и, хм, секса, – пояснил сухо мистер Бонжур.
– Экстравагантны? Что вы имеете в виду?
– Они считают: мир вот‑вот кончится.
Не слишком оригинально. Конечно, профессор философии во главе секты – нетривиальный оборот. А в остальном… разве не все свихнувшиеся на религии вещают: конец, дескать, близок и всем надо то и се?
– И когда для них мир кончится? – спросил я вежливо.
– Через пять миллиардов лет.
Надо же. Я изо всех сил постарался не расхохотаться.
– Вы имеете в виду, когда Солнце нас проглотит?
– Именно. Только Баарс сумел убедить приспешников в том, что эти пять миллиардов лет уже прошли. Наша Земля старше – и вот‑вот перестанет существовать.
Я даже и щеки потер, стараясь прогнать ухмылку. Посмотрел на супругов, ошарашенных и подавленных каждый по‑своему, не только потерей, но и самой возможностью лишиться дочери из‑за настолько чудовищной глупости.
– Я вас понимаю, – изрек я сурово и важно.
Видит бог, я уж всякого абсурда навидался. При моей‑то профессии нелепости сыплются гуще, чем помидоры в неудачливых комедиантов. Конечно, трагедия остается трагедией, какой бы глупостью ни сопровождалась. Горе и смерть всегда бьют в сердце, проламываются к самому нутру сквозь все случайное, нелепое, абсурдное. Но у жизни есть скверная привычка с какой‑то извращенной регулярностью преподнести настоящую беду в завершение анекдота. Мы всё ожидаем шекспировских страстей, а вокруг большей частью бесчисленные версии шоу Джерри Спрингера – жалкие, дешевые, грязные.
Немногие умирают красиво.
Я глянул на фото Дженнифер, прислоненное к моей настольной лампе – дешевой подделке в стиле ар‑деко. Рядом с ней глумливо красовался еще не открытый счет. Я видел сквозь пластиковое окошечко треть адреса и имя «Апостол Мэннинг», крупное, нагло попирающее законы перспективы.
Меня вдруг будто ледяной иглой укололи.
Сам не понимаю, как и откуда, но пришло ясное, твердое убеждение: Дженнифер Бонжур мертва. Наверняка убитые горем родители тоже это понимают.
Если б я знал, сколько раз еще в этом деле ко мне придут подобные же внезапные озарения…
Я порасспросил супругов про полицейское расследование, ожидая услышать череду жалоб. Почти все приходящие ко мне недовольны полицией – либо потому, что у самих рыльце в пушку, либо из‑за чрезмерных ожиданий. Когда дело идет о пропаже, почти всегда рассказывают про полицейское безразличие, некомпетентность, а если очень разозлены, то прямо обвиняют в должностных преступлениях. Лично я ничего против копов не имею. Полицейские не боги и не гении – обычные люди, забегавшиеся, занятые, со своими соображениями выгоды и невыгоды, с множеством правил и предписаний, со своей неповоротливой бюрократией и нелепостями, ею производимыми.
Мне случалось посмотреть на эту машинерию изнутри, я ее знаю.
Но оказалось – знают ее и Бонжуры. Они не жаловались. Глава местной полиции помогал, утешал и обнадеживал, сделал все возможное и даже больше – но бесполезно. Имя этого добросовестного шефа полиции – Калеб Нолен. Славный, честный Калеб Нолен. Он опросил всех двадцать семь «системщиков». По их словам, Дженнифер ушла из Усадьбы с «системщиком» по имени Энсон Уильямс вечером, около половины девятого. Пошли они в бар «Легенды», где оба любили потанцевать. Путь был неблизкий, две с половиной мили среди заброшенных фабрик, но оба, по‑видимому, ценили прогулки, свежий воздух и лишний шанс поговорить без помех. Энсон и Дженнифер дружили, но любовниками не были. Свидетели показали: оба танцевали и пили где‑то до половины двенадцатого. Охранник сказал: уходя, Дженнифер выглядела слегка подавленной и расстроенной. Как показал Энсон, ее почти весь вечер мучила головная боль, и в конце концов Дженнифер решила уйти. Энсон якобы уговорил ее вызвать такси, но, по словам охранника, она ушла пешком, направившись в сторону Усадьбы.
Но туда она так и не пришла.
Согласно записям на мобильном телефоне, Энсон звонил ей в три минуты первого и в семнадцать минут. Она не ответила. Тогда Энсон позвонил в Усадьбу, интересуясь, видел ли ее кто‑нибудь. Когда узнал от охранника, что она ушла пешком, поспешил следом, выкрикивая ее имя и обыскивая окрестности дороги, – думал, ее сбила проезжавшая машина. Энсон ничего не отыскал, а в час тридцать три ночи Ксенофонт Баарс сам позвонил в полицию. Около двух один из помощников Нолена начал поиски, объезжая окрестности ее маршрута – жуткий лабиринт заброшенных сталелитейных заводов. Не самое подходящее место для ночных прогулок в одиночку юных девушек. Правда, местные, издавна привыкшие к этому пейзажу и знавшие его как свои пять пальцев, ничего жуткого там не видели. Дженнифер не появилась и утром, и Калеб Нолен мудро решил плюнуть на инструкции и запустить полноразмерный поиск. К трем часам дня восемьдесят с лишним добровольцев прочесывали руины заводов и окрестные овраги. Все оказалось бесполезным.
Ни следа, ни намека. На другой день искали снова, на сей раз уже с обученными собаками, – и снова ничего.
Тогда полиция позвонила родителям Дженнифер. Горе того дня отразилось на их лицах: как же так, их маленькая любимая дочь, лелеемая, иногда едва терпимая, но все остальное время – обожаемая, пропала?!
Затем снова повисла неловкая тишина.
Я спросил, обращались ли они в газеты и на телевидение. Да, полиция обнародовала свой отчет о деле, два питтсбургских телеканала передавали о пропаже, показав фото, главная городская газета «Питтсбург постгазетт» опубликовала материал – все напрасно.
– А мне один репортер сказал: они специально таким историям ходу не дают! – Голос Аманды чуть ли не звенел яростью. – Синдром Джонбенет, вот как он назвал это! Дескать, пропажи и убийства красивых белых девочек всем надоели!
– Нет, – возразил Джон Бонжур. – Это из‑за постоянной критики нашей прессы. Она как‑то… по‑голливудски ко всему подходит.
– По‑голливудски?! – Аманда уже почти кричала.
– Они выбирают героев статей, будто режиссеры, чужая драма для них – сценарий кино.
– Ты имеешь в виду, наша дочь слишком красива, слишком белокура? Что ее из‑за политкорректности нужно похоронить на задней странице? Так и оставить ее… пропавшей?
Пропавшей? Я вздохнул про себя. Они по‑прежнему считают ее пропавшей?
Снова посмотрел на фото, заглянул в искристые глаза девушки и представил полицейские снимки с места убийства – тошнотворную жуть, навсегда закоченевшую муку. Нагота, немыслимо для живых заломленные руки, серая, в багровых пятнах кожа. Тогда я и начал звать ее про себя «мертвая Дженнифер».
Звучит кошмарно. Что тут сказать? Я – пишущий правду и только правду подонок.
Я потряс головой, потер глаза. И спросил – всегда тороплюсь с вопросом, когда мысли бредут не в ту сторону:
– Как бы вы охарактеризовали свои отношения?
– Вы что имеете в виду? – спросила миссис Бонжур.
– Ваши отношения с Дженнифер. Вы ладили или… э‑э… не очень?
– Он хочет знать: возможно, секта стала лишь поводом удрать от нас, – с супружеской предупредительностью вставил ее муж.
Тут я уразумел: мистер Бонжур был не просто адвокат – он был хороший адвокат.
– Не очень ладили. Не очень, – отчеканила миссис Бонжур.
– Но мы оставались в рамках, – перебил ее мистер Бонжур. – Понимаете, «не ладили» – это одно, но чтобы удирать…
Его жену передернуло.
– Я уверена, мистер Мэннинг поймет нас правильно…
– Да, но я не хотел бы создать ложное впечатление…
Оба глянули на меня беспомощно. Поразительно, как супружеские пары умудряются превратить каждого встречного в консультанта по семейным проблемам. Потому я выдержал паузу – потерпите, милые.
– И что же это за впечатление?
– Джон ударил ее, – сказала миссис Бонжур ясно и безжалостно. – Когда мы ссорились… в последний раз, Джон ударил ее.
– Я… я… – Джон заперхал, будто захотел смачно харкнуть, но не харкнул, а сглотнул.
Толстыми пальцами вытер слезы.
– Я не знаю… не знаю, как это вышло…
Чуть ли не всхлипнул.
– Джонни считает: он во всем виноват, – пояснила миссис Бонжур безучастно.
– Я ценю вашу откровенность, – сообщил я деловито. – Большинство стараются приукрасить, сгладить острые углы. Думают, если сами будут выглядеть ангелочками, их лучше обслужат. Но в таких ситуациях важна одна правда и только правда.
Я наклонился, уперев локти в стол, – ни дать ни взять, вылитый Ремингтон Стил.
– Вы это понимаете?
– Конечно, – подтвердил мистер Бонжур слегка раздраженно.
Оплату, условия и прочее в том же духе всегда трудно обсуждать. Тут важно улучить подходящий момент. Я обычно упоминаю о деньгах, когда разговор не клеится, в особенности если эмоции зашкаливают и дело пахнет слезами и криками. К людям моей профессии редко приходят в спокойном состоянии. Но вся ершистость, слезливость и другие ненужные эмоции пропадают как по волшебству, едва речь заходит о деньгах. Супруги успокоились мгновенно. Я буквально ощущал: лишь только пошло обсуждение расходов и платежей, как сердца их застучали размереннее и спокойнее. Люди всегда ценят простоту и надежность или хотя бы их видимость. А материи проще и очевиднее купли‑продажи и придумать трудно.
Раскрытый бумажник – лучшее средство от соплей и истерик.
Супруги приняли все, даже несусветную цену, не споря и не пытаясь торговаться. Кажется, я мог бы заломить и вдвое, и втрое – мистер Бонжур кивнул бы с той же покорностью, соглашаясь. Жена же его ради дочки печенку свою продала бы китайскому тюремному госпиталю. Меня тут же кольнуло сожаление: такой ведь шанс заработать упустил… Ну, вы знаете, это вроде как вздыхаешь тайком, когда чувствуешь: большое пролетело мимо и поздно его хватать. Понимаю, такие откровения не слишком мне льстят, но разве вы сами не задыхаетесь под кучей счетов, приходящих все время и отовсюду? А у Джона Бонжура бумажник чуть не толще его самого, прямо лопается в руках.
Трудно сдержать раздражение, когда видишь, сколько получает желающий твоей помощи, и сравниваешь со своим убогим доходом. Как только я догадался о профессии мистера Бонжура, у меня на языке так и завертелся вопрос. Наконец пришло время его задать.
– У меня последний вопрос, – объявил я. – К вам, мистер Бонжур. Как я понимаю, вы – адвокат и ваша фирма наверняка регулярно нанимает частных детективов.
Глянул на меня удивленно и испуганно: как так, я ж ему вроде не говорил?
– Я не уверен, что понимаю вас…
– Такое дело, чреватое последствиями… очень большими последствиями, вы же понимаете, тут столько личного… оно же требует доверия, правда?
Я выдержал паузу – пусть поразмыслит про доверие ко мне, в самом‑то деле.
– Почему же вы обратились в мое агентство, а не к тем, кого хорошо знаете?
– Это я придумала, – созналась Аманда.
Я так и предполагал – но подтверждение обрадовало.
– Почему?
Джонатан Бонжур посмотрел на меня с вежливым интересом – так доктора разглядывают результаты биопсии.
– Простите, мистер Мэннинг, но у меня несколько, хм, предвзятое мнение о людях вашей профессии.
Ну‑ну. У шлюхи предвзятое мнение о стриптизерках. И еще извиняется, законник вонючий.
– Скажем так: мое мнение сформировалось как результат большого личного опыта.
– Не только в этом дело, – добавила Аманда нервно. – Знаете, Джонатан уже был там, спрашивал, и те люди… они скорее вашего круга, в общем, как вы…
– Как я? Само собой. – Я помимо воли улыбнулся, кивнул. – Вы имеете в виду, социально и финансово несостоятельные?
Миссис смутилась – на три секунды.
– Мы думали, вы сможете… говорить на их языке.
Гребаные богатеи. Всегда им неловко и стыдно за свой достаток, за свою ухоженность и образованность. Но это, конечно, если сохранилась хоть капля совести.
– Что, моя рекламка настолько дешево выглядит?
Пара смущенных смешков.

Как будто все обговорено и рассказано – а ведь прояснилось не много. Столько осталось нестыковок в простом вроде бы деле. Наверняка, если хорошенько и спокойно обдумать, и простым оно вовсе не покажется. Возможно, вообще перевернется с ног на голову.
Я сказал: у меня, дескать, еще пара расследований на руках, но с их делом начну прямо сейчас. Когда пропажу расследуешь, главное – время.
Затем я поступил как обычно с новыми клиентами: вручил супругам Бонжур список заданий. Пусть обыщут комнату дочери. Старые дневники, признаки употребления наркотиков, CD или DVD, карты памяти от фотоаппарата – все может пригодиться, навести на след. Пусть позвонят Калебу Нолену, сообщат про меня, попросят помогать всеми силами. И Ксенофонту Баарсу пусть тоже позвонят – само собою, скрывая гнев.
– Пожалуйста, никаких эмоций, – предупредил я простодушно. – Это не ради самоутверждения, не ради доказательства правоты. Это для дела.
Тут в чем хитрость? Бонжуры пришли ко мне, отчаявшись. Ничего другого им не осталось. Они меня наняли, но надежды не прибавилось. Бонжуры попросту сменили одно отчаяние на другое, отдали свою беспомощность в иные руки – и все. Вспомните, как ощущаете себя, когда в доме орудует монтер, сантехник или – горше всего – спец по компьютерам. Вы вынуждены ему довериться и бессильно смотреть, как он работает, глядя на вас будто на мебель.
Мои же клиенты уносят из конторы не только искру надежды, профессионально раздутую и подкормленную, но и ощущение собственной значимости, возможности помочь, поучаствовать. Исполнить важные, необходимые дела.
Им приятно и мне полезно – не всегда, конечно. Есть клиенты, способные любую мелочь превратить в увесистую пакость и мне, и себе.
Я проводил Бонжуров до стеклянных дверей офиса с торжественностью и серьезностью, достойной директора погребальной конторы. Там случилась неловкая заминка: миссис Бонжур опустилась на колено, завязывая шнурки. Супруг скривился, глянул нетерпеливо – вот беда‑то, ну почему бы тебе просто не сказать «до свидания» и не управиться с этими чертовыми шнурками где‑нибудь еще? Ну напасть: дело сделали, как разумные солидные люди, а она…
Тут мне досталась своя толика раздражения и смущения. С ними трудно бороться, когда клиент от нечего делать рассматривает трещины на потолке и вытертый линолеум. Да уж, душок будто у прогорающего бюро путешествий: все выношенное, потрепанное, по углам плесень. Успешнейшее и знаменитое «Агентство Мэннинга», мать его. Представляю, как они заберутся в свой «БМВ», надежный и звуконепроницаемый, и мистер поделится своими впечатлениями, равнодушно так пожав плечами: мол, больше ничего не оставалось: «Знаешь, дорогая, это место – такая грязная свалка!»
И вдруг я понял: миссис Бонжур плачет. Опустила голову на колени, щекой прижалась – нелепая, беспомощная, жалкий отросток своей же тени, раздутой, больной, брошенной косым светом на вытрепанный коврик у двери. Дрожала, будто щенок у ветеринара, поскуливая тихонько, почти неслышно.
Вот бля!
Сперва я о себе подумал: не иначе, даму переполнило унижение. Надо же, к такому грязному, низкому типу идти на поклон. Но скоро опомнился: тьфу ты, глупости какие! В другом дело. Потом, раскопав, разнюхав, понял: тогда я впервые увидел настоящую миссис Аманду Бонжур, в девичестве Мэнди Паттерсон. И эта Мэнди знала и помнила кое‑что не совсем подходящее для миссис Бонжур, респектабельной супруги адвоката Джонатана Бонжура.
Странно, не правда ли, – внезапно увидеть живого человека за маской? Узнать, разгадать истинное за слоями привычек и повадок. Будто впечатления, тасуясь картами в колоде, вдруг выстраиваются – и в мгновение ока незнакомец делается родным и близким, становится своим. 
Плакала она ровно полминуты. Затем встала, глянула на супруга с мгновенной ненавистью, кивнула мне, прощаясь, и шагнула за дверь, в чересполосицу теней, разлиновавших коридор. Вышла на улицу – гладкой, плавной, уверенной походкой, а шнурки ее левой туфли мотались вперед‑назад с каждым шагом. Джонатан Бонжур молча плелся позади.
А мне было неловко и стыдно – будто увидел что‑то нелепое, но героическое. То, чего так и не сумел понять.

Дорожка третья
СТО ТЫСЯЧ СИГАРЕТ

Когда Бонжуры ушли, я занялся сексом с Кимберли в копировальной комнате, ласково мною называемой «копулировальной». Ким подрабатывала в моем агентстве около двадцати часов в неделю, по три‑четыре часа в день – где‑то от десяти утра до двух пополудни. Затем отправлялась на настоящую работу – стриптизершей в заведение под названием «Клуб Зингер». Ким была прелестной девочкой, умницей (временами до занудства) и красавицей, хотя, на мой вкус, слишком уж тощей, выглаженной, кукольной – как обычно у стриптизерок.
Я люблю нанимать секретарш в стриптиз‑барах. Приятно знать сотрудников как облупленных. И со сменяемостью кадров никаких проблем. Большинство девиц из стриптиз‑бара с жадностью хватаются за предложение подработать и трудятся усердно, пока до них не доходит: а) наниматель‑то редкий зануда; б) хоть работа и в детективном агентстве, но никакой романтики – каждодневная нудная возня с бумажками; в) заработок вовсе никуда. Кимберли уже узнала и а), и б), и в). Хуже того, я и зубную страховку ее не оплатил вовремя. Но, несмотря на это, Кимберли держалась уже полгода. Я даже тревожиться начал: может, влюбилась в меня?
После секса мы задумчиво покурили у окна.
– Перенеси‑ка на завтра, что там у меня назначено после обеда, – распорядился я.
– Ничего у тебя не назначено, – отозвалась Ким.
Вообще говоря, она давно уже не принимала меня всерьез. Трудно относиться с пиететом к трахающему тебя боссу. В голых мужчинах есть что‑то смехотворно несерьезное. Мне кажется, это из‑за мошонки.
– Так зачем я тебя держу?
Кимберли дососала сигарету до фильтра и выщелкнула окурок в окно.
– Для тяжелого физического труда, – объяснила, выдохнув. – Когда аж кряхтишь и стонешь от натуги.
– Ха‑ха, – ответил я, вышвыривая свой следом на щебень и трещиноватый асфальт внизу. «В толпу», – как говаривала Кимберли, глядя на тысячи окурков, уже скопившихся там.
Я встал.
– В «Дрожки» пойдешь? – осведомилась Кимберли.
Я постарался не обращать внимания на то, как она красива в зыбком косом свете, пробивающемся с аллеи. Промычал невнятно: «Угу». Она привычно ухмыльнулась – насмешливо и отчасти презрительно. Она тоже знала меня как облупленного.

Надо было приниматься за работу по делу «Мертвая Дженнифер», и потому я отправился в любимую кофейню, называвшуюся «Дрожки», где околачивался днями напролет. Там меня мафия и пристукнет когда‑нибудь – если сочтет стоящим усилий.
Кофейня за углом, где сидят бездельники и куда охотно заглядывают спешащие по делам прохожие, – уютное пристанище, губка, впитывающая и местных бомжей, и затюканных клерков, и молодых мамаш, наслаждающихся отпуском по уходу за чадами. Как и у всех заведений на моей улице, жизнь «Дрожек» протекала сложно и циклично. Иногда кофейня забита под завязку, кондиционеры с духотой не справляются. А порой здесь безлюдно, холодно и неуютно, будто на хоккейной арене в понедельник утром.
В тот день мне повезло – было почти пусто. Мимоходом отвесил комплимент Эшлен: «Чудесная у тебя прическа сегодня!» Перекинулся парой слов с хозяйкой, Мишель.
– Стол, над новым делом работаешь, да? – тут же затараторила Эшлен, жизнерадостная болтушка.
Кафешным девушкам я казался кем‑то вроде зверя из цирка – опасным с виду, почти настоящим, но без клыков и с подпиленными когтями. Ухватить ухватит, да не укусит, обслюнявит только.
– Начинаю работать.
– И над чем сейчас? Очередная шестипалая шлюшка? – Мишель подмигнула мне из‑за стойки с бокалами.
– Нет‑нет! – запротестовала Эшлен. – Мое любимое дело – это про парня того, ну, который с… как же оно называется?.. Ага, с пустулой на причиндале!
– О да! – Мишель хихикнула. – Дело «Девять раз поскрестись»!
Я временами с удовольствием шокировал бедных девушек, рассказывая про особо колоритные дела. И давал им названия для вящего эффекта. Эдакий Конан Дойл в стиле порно.
– Нет, девушки. На сей раз настоящее, без балды. Важное и большое.
– И как оно называется? – спросила Эшлен.
– Называется? Хм, «Девушка, погибшая в забытой Богом дыре».
– Ну, звучит серьезно до смерти, – поддакнула Мишель неуверенно.
Вот оно, неудобство постоянной клоунады. Когда вдруг становится не смешно – а рано или поздно обязательно становится не смешно, – на тебя смотрят будто на незнакомца, чужого сумасброда, не понимая, как с тобой обращаться.
– Я же говорил – важное.
Оно самое, солидное дело для солидного «Агентства Мэннинга».

Честно говоря, это «серьезно до смерти» меня вышибло из колеи. Я вместе с кофе удалился в самый затишный и сумрачный уголок кафе и засел, размышляя. Презираю мелкие, глупые, несерьезные делишки, но ведь и на душу из‑за них ничего не ложится. К примеру, я однажды две недели выслеживал парня, оттого что его жене почудился запашок кала с пениса. Ну, я нащелкал фоток – как он из гей‑клубов выходит и всякое такое. Показываю жене, а она – вы только представьте! – от счастья заплакала. Наверное, всегда подозревала: гей он, с ней остался против своей натуры, ради нее остался, терпел, любил! А чего испугалась: вдруг с другой бабой повелся? Ну и скажите мне, какая разница, провалю я такое дело или удачно сделаю? Как подобное дело вообще возможно провалить?
Ноль последствий – значит, ноль ответственности. Я предпочитаю гарцевать по жизни именно так.
В этом, собственно, и дело. Вы на меня гляньте: засранец засранцем, прогадивший все. А любой засранец твердо знает: поведешься с настоящим, солидным народом, который решает, двигает суммы и даже в нужнике не расстается с газетой, – хлопот не оберешься. Настоящих, серьезных хлопот. Засранцы все просирают. Они по жизни такие. И если ты просрешь дело засранца – ну так он еще горше его бы просрал, и если с тобой сделать что захочет – тоже просрет. По всемогущему закону больших чисел, в среднем вся эта засранная куча сама себя гасит и все выходит путем. Потому‑то засранцы предпочитают водиться с себе подобными. Если Билл уже нагадил в твой сапог, можно с чистой совестью проблеваться в его машине.
А Бонжуры – они были настоящие. Люди, а не засранцы. Никакой блевотины в машине и мелкого дерьма с пол‑оборота. Настоящая проблема – заблудшая честная дочь, никак не могущая отыскать дорогу домой.
Бля.
И кому ее искать? Мне, трахающему секретарш‑стриптизерок?
И вот впервые за суматошную карьеру я озаботился тем, что мой психоаналитик‑мозгокопатель Мартин называл «деловой интенцией».
– Вы можете измениться, да, можете! – так он мне чирикал. – Вам это легче, чем сменить белье!
Он был из тех бойких трепачей, которые все время придумывают для пациентов оправдания и зовут это «терапией».
– Док, но на всем моем белье отметины от того же дерьма. Моего дерьма.
– Ну и прочь белье! Идите так!
– Что, загадить еще и джинсы?
Как видите, я не слишком верю в перемены. Но так или иначе, я уселся поудобнее, вдохнул глубоко и твердо решил не просрать хотя бы это дело. А значит – вести его по порядку, по правилам, от и до.
Попадали когда‑нибудь в аварию? Если да, то знаете: жизнь – штука быстрая. Даже слишком.
Так вот, поймите: каждый момент нашей жизни – как в аварии. Монотонность, привычность, порядок мира вокруг создают видимость: все под контролем, в нашей власти вмешаться и выправить. И в голове у каждого сидит гордое: «Смогу, если захочу». О, как мы крепко подсели на эту фальшь! Потому настоящие события, подлинный ход вещей, при котором мы – лишь беспомощные жертвы, из наших рассказов про жизнь выпадают. И неважно, про героическое ли рассказывают – прыгнул, спас, победил – или про дрожь и бегство со всех ног, но в рассказах всегда все успевается: и пистолет из канавы подхватить, прежде чем злодей на спуск нажмет, и поразмышлять о судьбах коммунизма в Чехии, пока колкостями обмениваешься.
Поразительное самообольщение.
Если подумать: мы же по жизни как автоматы движемся. А когда озираемся, соображая, то всегда на шаг позади жизни, смотрим в недоумении, будто сдачу ожидая где‑нибудь в иноязычной и странной загранице. Потом нам кажется: времени было вдосталь, мы со всем сами управились. В действительности мы наши впечатления о событиях переносим на сами события, нам кажется: они происходили именно так, как нам представлялось. Удивительный парадокс человеческой натуры: наше воображаемое прошлое в таком же рабстве у настоящего, как настоящее – у прошлого истинного. Как только мы загрузим впечатление в память, оприходуем, уложим на полку – оно наше целиком, верти как вздумается. Потому прошлое видится непрерывной цепочкой наших важных и ответственных решений, каждый момент – дверь в тысячи возможностей.
На самом‑то деле моменты бегут, нас не спрашивая, суматошным стадом, и не видно за ними ровно ничего. Проще выдавленную пасту в тюбик загнать, чем словить момент и шагнуть в открытую им дверь.
Потому я предпочитаю просто плыть по течению.

В детстве у меня со школой не ладилось.
Был у нас учитель биологии – из тех, кого на первый взгляд все любят и кто учеников вроде бы обожает. Если вы не нравитесь мистеру Маркусу – значит, вы сущее чудовище. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Само собой, я его ненавидел. Вот она, моя сущность кратко и ясно: я – тот, кто ненавидит ваших любимых учителей.
Однажды Маркус трепался про фотосинтез, а Рози Хуарес – ух, что за девчонка! – вдруг спросила про грибы.
– Ми‑истер Ма‑аркус, разве они не растения? А ведь растут без света!
А тем временем Томми Бриджман хрипел, сопел и отхаркивался на задней парте, будто слизь в горле застряла комком резины и хлюпала, пока он дергался, стараясь выкашляться. Думаю, подобных типов все знают, они в каждом классе есть: заморенные, бледные, нескладные, что ни скажешь – ухмыляются глупо и беспомощно.
Маркус глянул хитро, улыбнулся, подмигнул. Мать честная, до чего же я ненавижу подмигивание! Он что, мультиков насмотрелся, болван старый?
– Рози, рассмотрим, к примеру, нашего общего друга Бриджмана, – предложил мистер Маркус. – Он – живое доказательство тому, что некоторые растения прекрасно обходятся и без света. Впрочем, скорее всего, не так уж и прекрасно…
И тут он выдал фирменное: «Да уж, хоть в класс и приходишь, класса от того не прибавляется».
Тут все заржали – зычно и смачно, будто публика на телешоу. Бедняга Бриджман только сгорбился, нос вытер и заулыбался по‑всегдашнему, робко и смущенно. А на меня накатило. Все вокруг показалось таким глянцевым, гладеньким – до тошноты. У меня всегда так, когда вижу дерьмо шестидюймового калибра. И сопливый недоросток Томми Бриджман показался мне своим в доску, корешем и братом, а солнечный мистер Маркус – подонком из подонков.
– Слушаю вас, мистер Мэннинг, – вдруг изрек солнечный подонок, а я понял: моя рука сама, без участия рассудка, просительно вытянулась.
– Мистер Маркус, отчего вы посчитали эту шутку смешной?
– Мне кажется, я не совсем вас понимаю.
– В этом семестре вы повторяете эту самую шутку уже двадцать третий раз.
Да, временами воспоминания доставляют истинное наслаждение.
– Это моя старая, излюбленная шутка, – заметил весело мистер Маркус – само собой, тертый калач, запросто не проймешь, он разве что удивился слегка. – Но ради бога, мистер Мэннинг, двадцать три раза? Это даже для гиперболы слишком.
– Почему?
– Что почему?
– Почему вы не верите, что произносите эту шутку в двадцать третий раз?
– Потому что тогда, – тут он выдержал риторическую паузу, – я оказался бы несколько, хм, скучным и неоригинальным.
– Именно так, – подтвердил я радостно.
– Простите?
И вот тогда я включил чудесную кнопочку в своей памяти и выдал все двадцать три раза подряд – в точности, вплоть до интонаций и выражений на лицах. Мистер Маркус не перебил ни разу, стоял будто загипнотизированный. Уж поверьте мне: правда – штука страшнейшая. Думаю, жутко было меня видеть и слышать, но они все слушали и смотрели как зачарованные. Я всех их зацепил, до единого! Никто и сотой доли от моего вспомнить не мог, но нутро их – злопамятное, по‑звериному чуткое нутро – узнавало! Они всё вспоминали! Кивали, узнавая других, стискивали кулаки, узнавая себя. И считали вслух, выкрикивали. Двадцать! Двадцать один! Весь класс ржал, вопил и завывал. Сотня шуточек мистера Маркуса обернулась тысячей насмешек над ним.
Да я беднягу попросту расплющил, распатронил и выпотрошил. И само собою меня за это выгнали. Мистера Маркуса любили не только ученики.
Случилось это 22 февраля 1982 года. Скверный день. Но до сих пор вспоминаю с удовольствием.

Все дело во времени. Когда память – будто судебный стенографист, в кармане все время мира, знай себе, сиди и пересматривай дни с годами. Потому моя личная жизнь вроде аннотации к новомодному роману ужасов, набитому выпущенными кишками. Я постоянно сравниваю.
Мало какой девушке это нравится.
Доктора говорят, у меня «синдром гипермнезии». Главное тут не «гипермнезия», а «синдром». Когда доктора обзываются «синдромами», значит – ни хрена не понимают и попросту вешают лапшу на уши. К примеру, папаша мой страдал «синдромом раздражения кишечника» (но настаивал, чтобы мы с мамой звали эту хрень благороднее – «спастическим колитом»). Ни с того ни с сего его начинало пучить, прохватывало, и весь день – понос и газы неимоверной вонючести. Чертовщина, ей‑же‑ей.
Так вот, «синдром гипермнезии» – это вроде синдрома раздраженного кишечника, но в голове. Родитель мой не мог дерьмо свое нормально вывалить и вычистить из нутра, а я не могу вычистить память. Вся накопленная годами гнусь – со мной.

Обычно, сидя в «Дрожках», я поглядываю в газету «США сегодня» – скорее, проформы ради, а не из интереса. Но в тот день стойка с газетами оказалась пустой, и потому я попросту уставился тупо на чашку с кофе – почему‑то черный глянцевитый круг в обрамлении белого фарфора действует успокаивающе. Помогает сосредоточиться. Эдакая карманная версия морского горизонта.
Я смотрел, и в памяти моей медленно крутилась, перематывалась пленка.
– Она ведь не сбежала из дому? – спросил я тогда, глянув наконец Аманде в глаза. – Сколько ей на фото? Девятнадцать, двадцать?
– Девятнадцать. – Аманда всхлипнула.
– А сейчас ей сколько?
– Двадцать один. – Голос будто у ныряльщика, отчаянно старающегося отдышаться. – Двадцать один ей сейчас!
Я приостановил пленку, отхлебнул кофе. Заметьте: не «было бы двадцать один», а «сейчас ей двадцать один». Никакого сослагательного наклонения. Аманда твердо решила: дочь жива. Отодвинула подальше сомнения, загнала надежду в угол и взяла за глотку. Тем и держится. Сильная женщина.
Впрочем, тут все очевидно. Если и есть подвохи, то не здесь.
– …Они зовут себя «Системой отсчета», – выговорила наконец Аманда.
– Никогда не слыхал. Во что они верят?
Забавно, насколько я не умею уловить оттенки, подоплеку моих же слов. Мне, как и большинству людей, кажется: уж себя‑то я знаю от и до. В конце‑то концов, слова свои: что хотел сказать, то и сказал. А как иначе? Но подумайте: если бы на самом деле так было, к чему репетиции в театрах, к чему мучения над ролью? Да у нас сплошь и рядом выходит вовсе не то, что мы захотели выдать.
– По ним, этот мир… в общем, он нереальный, – так она сказала.
Ну, тут уж открытым текстом звучит: дескать, какую глупость ни придумай, всегда найдутся идиоты, желающие поверить. Потому и мое вылезшее некстати: «Разве не со всеми религиями так?» – пришлось аккурат по больному месту.
– Джонатан, дорогой, лучше ты объясни, – сказала миссис Бонжур раздраженно и пояснила мне, слегка стесняясь: – У него степень по философии.
Несомненно, Аманда Бонжур – человек верующий и настрадавшийся от снисходительности и презрения супруга‑философа. Атеиста, само собой. Может, Дженнифер потому и ушла? Мать хлопочет о бессмертной душе дочери, отец то и дело выставляет мать дурой. Может, «мертвая Дженнифер» как раз и хотела разозлить посильнее обоих, выбрать среднее, равно неприемлемое и для матери, и для отца?
– Это культ, типичный для нью‑эйдж, – поведал Джонатан. – Раскрытие человеческого потенциала и прочее в том же духе. Такие называют харизматическими культами.
Ага, тут у нас и презрение, и издевка.
– Вождя их зовут Ксенофонт Баарс. Хотите – верьте, хотите – нет, но он – бывший профессор философии из Беркли.
А вот здесь уже явственно слышится ненависть. Аманда поминала поездку в Раддик. Может, ее муж встречался с Баарсом? Если да, почему не рассказал? Большинство людей в таких случаях первым делом выкладывают личные впечатления.
У моей профессии есть любопытная особенность: люди считают, что ничего мудреного в ней нет. Если захотим – сами сможем. Ага, вы попробуйте. Конечно, частный сыск – не хирургия мозга, но уж куда сложнее ремонта в отдельно взятой квартире. И не в особых умениях дело – в последствиях ошибки. Азы профессии способен освоить кто угодно, но неверный шаг может стать фатальным.
А вот что Джонатан сказал про их веру, хм…
– Они считают: мир вот‑вот кончится.
– И когда для них мир кончится? – спросил я тогда вежливо.
– Через пять миллиардов лет.
– Вы имеете в виду, когда Солнце нас проглотит?
– Именно. Только Баарс сумел убедить приспешников в том, что эти пять миллиардов лет уже прошли. Наша Земля старше – и вот‑вот перестанет существовать.
Придется покопаться как следует. Подозрения Бонжуров вполне понятны: этот Баарс – сумасшедший, яснее ясного. Но и хуже того – искусный лжец, выстроивший все на обмане. Несомненно, он и убить способен, и мотивов у него хоть отбавляй. А уж возможностей… Например, вспышка ревности в этой их Усадьбе, где шельма‑профессор трахает кого хочет и как хочет. Или жертвоприношение Великому Чучелу, которое нужно задобрить. А может, дело в угрозе донести властям про спрятанное оружие, или про чье‑то криминальное прошлое, или про изнасилование. Этот народец верит: наш мир – на пять миллиардов лет старше, чем кажется. Какое еще сумасшествие они считают естественным и нормальным? И к чему это безумие может подтолкнуть? Что у них считается грехом?
А главное, как они наказывают грешников?

Однажды я люто рассорился с подружкой, студенткой биофака Сандрой Хо, и она швырнула мне в лицо: дескать, я воображаю себя суперменом, представителем следующей фазы человеческой эволюции. Неправда: не считал я себя таким ни тогда, ни сейчас. Думаю, я как раз пример атавизма, эволюционного тупика, доказательство способности людей помнить все. Но дар этот эволюция прикрыла – наверное, из‑за большого числа самоубийств у ее носителей. Или обилия раздоров у тогдашних гоминидов с их гоминидными подружками. Я так Сандре и сказал. А она мне: дескать, я вру, чтобы ее унизить. А я ей: это она врет, чтобы меня унизить упреком в желании ее унизить. И так далее.
Размолвка с Сандрой произошла 19 мая 1998 года, близ трех пополудни. Скверный выдался день.
У меня вообще скверно с личной жизнью. Ни одна из подружек долго не выдерживает. А как можно вытерпеть человека, на самом деле помнящего, кто, что и когда сказал и по какому поводу? Как с таким спорить? Он же помнит все гадости, сказанные в запале ссоры. Хуже того, их он помнит в особенности ярко.
Уж поверьте мне: не забывая, невозможно простить.
Чем дольше я кого‑нибудь знаю, тем труднее мне с ним говорить. Нелегко сосредоточиться, когда разговариваешь не с человеком, а с тысячей его копий, застрявших в памяти. Потому я предпочитаю компанию незнакомцев.
Или мертвых – как Дженнифер.

– Как бы вы охарактеризовали свои отношения? – поинтересовался я.
– Вы что имеете в виду? – спросила миссис Бонжур.
Тут она попросту захотела выиграть время, придумать ответ поглаже.
– Ваши отношения с Дженнифер. Вы ладили или… э‑э… не очень?
– Он хочет знать: возможно, секта стала лишь предлогом удрать от нас, – с супружеской предупредительностью вставил ее муж.
Тут явно слышится: «Дорогая, не забывай, о чем договорились». Да уж, мистер Бонжур, несомненно, постарался жену натаскать, но все равно тревожился: вдруг не то вывалит?
– Не очень ладили. Не очень, – отчеканила миссис Бонжур.
– Но мы оставались в рамках, – перебил ее мистер Бонжур. – Понимаете, «не ладили» – это одно, но чтобы удирать…
Его жену передернуло.
– Я уверена: мистер Мэннинг поймет нас правильно…

Я снова остановил пленку воспоминаний, всматриваясь, прислушиваясь. Хотя не совсем правильно представлять эти мои «перемотки» памяти чем‑то вроде видео с кнопками «вперед» и «назад». Они не такие. Но описать их трудно. Это не кинотеатр в голове, где часть меня сидит и глазеет на экран. Здесь я одновременно и экран, и зрители. Да и само уподобление кинотеатру обманчиво: я хоть и вижу образы, но вовсе не в картинках. Это скорее сырая, аморфная масса впечатлений, откуда проглядывают контуры.
А вот голоса всплывают в памяти, будто слышимые заново.
– Да, но я не хотел бы создать ложное впечатление…
– И что же это за впечатление?
– Джон ударил ее, – сказала миссис Бонжур ясно и безжалостно. – Когда мы ссорились… в последний раз, Джон ударил ее.
– Я… я, – замямлил мистер Бонжур. – Я не знаю… не знаю, как оно вышло…
Моя память всегда подкручивает градус эмоций, снижает накал, подергивает рептильным, медленным холодком – эдакое предохранение психики от чужих выплесков. Отчего‑то напоминает музей, где все за стеклом, безопасное и недоступное.
– Джонни считает: он во всем виноват, – пояснила миссис Бонжур безучастно.
Искренне сказала. Она вообще никак не пыталась вилять. Для нее, конечно же, главное – найти дочь. И в муже она не сомневается. Но вот муж… скользковаты вы, мистер Бонжур, ох скользковаты!
– Я ценю вашу откровенность, – сообщил я деловито.
Хм, я редко узнаю о себе новое, покопавшись в памяти, но частенько из раскопок выныривает навязчивое ощущение собственной бестолковости. Это как услышать свое сообщение на чужом автоответчике – кажется, все обдумал, сформулировал, высказал точно и кратко, а вышло несуразно. В жизни всегда так: кажется, что справился, вышел с блеском, победил, а вспомнишь – до чего же наивно и глупо!
– Большинство старается приукрасить, сгладить острые углы, – вещал я напыщенно. – Думают, если сами будут выглядеть ангелочками, их лучше обслужат. Но в таких ситуация важна одна правда и только правда.
Я наклонился, уперев локти в стол, – ни дать ни взять вылитый Ремингтон Стил.
– Вы это понимаете?
– Конечно, – подтвердил мистер Бонжур.
А ведь его жирную харю аж перекосило от злости. Отчего же? Самолюбие задели? Или ненавидит, когда подмечают его слабости? А может, тут кое‑что поглубже?
– У меня последний вопрос, – объявил я. – К вам, мистер Бонжур. Как я понимаю, вы – адвокат и ваша фирма наверняка регулярно нанимает частных детективов.
– Я не уверен, что понимаю вас…
Эк он удивился и растерялся! Бросился в памяти копаться: когда же проговорился? А затем… затем в его глазах появился страх. Сразу я и не подметил. Мистер Бонжур понял – и испугался. Он же пришел, рассчитывая найти мелкого мошенника, болвана, пробавляющегося глупыми делишками недалеких людей. А может, ему как раз это и было нужно?
– Такое дело, чреватое последствиями… очень большими последствиями, вы же понимаете, тут столько личного… оно же требует доверия, правда? Почему же вы обратились в мое агентство, а не к тем, кого хорошо знаете?
– Это я придумала, – созналась Аманда.
Конечно, в таких случаях жена всегда подталкивает и предлагает. Мужчины не любят признавать поражение, с равной неохотой идут и к семейному консультанту, и к частному сыщику. Охота и розыски – дело мужское. А уж месть – тем более.
– Почему?
Снова Джонатан Бонжур вмешался, объясняясь.
– Простите, мистер Мэннинг, но у меня несколько, хм, предвзятое мнение о людях вашей профессии.
Ах, как мы иронизируем! Богатей хренов.
– Скажем так, мое мнение сформировалось как результат большого личного опыта.
И что ж это за опыт? Тоже мне ребус: наш гладенький, плотненький, аккуратненький мистер Бонжур – наверняка специалист по разводам. Акула в плюше. Адвокаты по уголовным делам куда суровей на вид. Привыкли давить, нависать над добычей – аж вперед клонятся, когда говорят. Бонжур – мяконький такой, пухленький кровосос, профи по вытягиванию платежей по закладным у разводящихся пар.

– Не только в этом дело, – добавила Аманда нервно. – Знаете, Джонатан уже был там, спрашивал, и те люди… они скорее вашего круга, в общем, как вы…
Вот такое по‑настоящему злит. Побывал уже, напортачил – а мне за ним расхлебывай. Никак не могу привыкнуть выправлять за дилетантами.
– Как я? Само собой. – Я тогда помимо воли улыбнулся, кивнул.
И теперь, «перематывая», улыбнулся так же – виновато и печально. Я частенько при перемотке гримасничаю, воспроизводя выражения лица, с какими говорил. А посетители жалуются Мишель на психа, корчащего рожи кофейной чашке.
– Вы имеете в виду, социально и финансово несостоятельные?
– Мы думали: вы сможете… говорить на их языке.
Вполне логичное обоснование, никуда не попрешь.
Одно «но» – слишком уж точно, лаконично. Явно отрепетировано. И высказано как раз в нужный момент, с готовностью выдано, давно запасенное, дожидавшееся. Я так и вижу мистера Бонжура, наставляющего супругу, пока они кружат по кварталу в поисках места для парковки.
– Запомни, милая, если он спросит…
– Ты этих людей не знаешь…
– Мэнди, ими нужно  манипулировать, понимаешь? Боже мой, да не будь ты такой наивной!
– Ты хочешь найти Дженнифер или нет?
– А ты хочешь найти нашу девочку? Нашу малышку?

Для вас всех прошлое – сборная солянка, бесформенное варево. Именно потому каждое утро вы просыпаетесь обновленными, отправившими вчерашние проблемы и беды в аморфное небытие. Вы, но не я. Я каждое утро будто ставлю очередную роспись в бесконечной ведомости. Вы людей видите единой картинкой, ухваченной в момент: неясным слепком ассоциаций, дурных или приятных – такие мы непохожие и воспринимаем по‑разному. А я вижу людей размазанными по времени, вижу сразу и сегодняшнего вас, и вчерашнего, и позавчерашнего, и еще черт знает какого. Я не вижу вас таким, каким вы себя в данный момент ощущаете.
Но я вижу куда больше вашего «я», чем вы сами. Если я долго общался с вами, я знаю вас куда лучше вас самих. Я могу днями напролет рассказывать о вас то, что вы уже позабыли. И тем вогнать вас в лютую злобу и отчаяние.
Подумайте: для меня люди – как заводные куклы, всегда одно и то же, вся жизнь – цепочка повторений. Вам кажется: вы оригинальны и уникальны, вы совершаете и дерзаете. На самом‑то деле лишь скользите беспамятно от повторения к повторению. Даже когда учиняете нечто оригинальное, это как детская шалость – неожиданно по исполнению, но в манере весьма привычной, давно известной. Осознаваемую долю повторений люди зовут добродушно и снисходительно: привычки. Подразумевается: их можно изменить, избавиться от них, поступить по‑новому. Но это самообман, погрешность суждения, произведенная на свет умело опорожняющейся памятью. С высоты прошедших лет все кажется мелким, бессмысленным, движущимся по мертво вросшим рельсам – и у людей, и у муравьев.
Моей циничности нечего удивляться. Для меня в буквальном смысле «нет ничего нового под солнцем». На самом‑то деле для любого из нас нет ничего нового под солнцем годикам эдак к двадцати пяти. Вы всё уже видели. Разница лишь в том, что я это «всё» помню.
Потому меня так зацепило дело «Мертвая Дженнифер». Я на него подсел, влюбился в него – ведь ничего похожего раньше не встречал.
И как все, на что можно подсесть, оно посулило не только кайф, но и самое далекое, вожделенное счастье: возможность забыться и забыть.

Я долго просидел так, уставившись внутрь себя. Когда опомнился, кафе кишело людьми. Рядом четверка пожилых леди ржала так, что две из них полезли в сумочки за платками – вытирать слюни и слезы. Разрумянились, смутились чуточку – прям на лицах написано: «похабный анекдот номер один». Я встал, протиснулся рядом с тремя парнями сияющей аккуратности – мормоны, не иначе, простые смертные такими чистенькими не бывают. Так и потянуло спросить: как же умудриться поверить в то, от чего археологи только вздыхают и тяжко смотрят в небеса?
Задержался у двери, глядя на небо и представляя заполонившее его огромное багровое солнце. Вытянул зажигалку, закурил. Обожаю сигаретный дым: заходит голубенький, наружу выползает серый. Интересно, отчего цвет меняется? Представил, как это «голубое» ползет в легких, всасывается в кровь, собирается в мозгу.
Чудесная голубизна. Будто вторая линза в бинокле, собирает мир в фокусе, делает четче.
Что‑то нечисто в этом деле. Не все жена знает про Джонатана Бонжура, ох не все. Скользкий он, опасно скользкий.
Конечно, странным кажется: как это я за один краткий визит распознал в мистере Бонжуре то, чего не разглядела жена за годы супружества?
А запросто, и чудесная память здесь ни при чем. Дело не только в привычке, в замыленности глаза, но в специфичности женского взгляда. Есть вещи, которые в женщине может заметить лишь женщина, а в мужчине – мужчина.
Я был готов биться об заклад: Джонатан Бонжур причастен к исчезновению дочери.
Биться об заклад, хм… Может, мое великое прозрение рождено попросту желанием выкурить еще сигаретку? Я сам себе нравлюсь, когда курю, всасываю голубенькое из дыма. Чертов наркот. Мне до сотни тысяч выкуренных за жизнь сигарет не хватало всего пары пачек.
Я нацепил солнцезащитные очки и поплелся домой.

Дорожка четвертая
МАРТЫШКИНЫ ДЕТКИ

Вторник 

За час до Раддика меня подрезал какой‑то мудак на роскошном внедорожнике. Я как раз говорил по мобильному с Кимберли. Пришлось извиниться и открыть окно, крутя гребаной ручкой. В лицо пахнуло жаром и нефтью. Я надавил клаксон, чтобы привлечь мудачье внимание – у него из‑за двери одна макушка торчала. Затем проорал ему дружелюбно: «Сраный козел!»
В старые добрые времена мудаки открывали окна, высовывались и орали в ответ – скорее всего, про мои доходы. Этот даже и не глянул – на газ надавил, погнал своего монстра во весь опор. Сообразил, наверное: если чудак на стареньком «фольксвагене‑гольфе» не боится на ходу цапаться с водителем джипа, не иначе, у чудака ствол в бардачке.
Вот именно: под фальшивым дном в моем бардачке лежал приклеенный скотчем кольт 45‑го калибра. Нелегальный, не гражданской модели. Но жаль все‑таки – лучше бы мудак вздумал тявкать в ответ.
– Ты едешь? – вопросила Кимберли, когда я поднял мобильник. – Ты же говорил – пообедать остановился!
Несмотря на дорожный шум, я услышал, как она затянулась.
– Ты в офисе куришь?
– Нет, в копировальной.
– В копировальной телефона нет!
Еще раз затянулась. Если хочешь кого довести до белого каления, сигарета – лучший помощник.
– Я. В копировальной. Комнате, – отчеканила Кимберли.
Завелась уже. Вот же твердолобая! Я решил промолчать. Хотелось отвесить ей, конечно. Я одиннадцать раз уже говорил: некурящие не терпят застоялой табачной вони. Курить в офисе – в буквальном смысле отгонять клиентов. Все одиннадцать раз Кимберли пожимала плечами и сообщала: «Я никакой вони не чувствую». Невероятно, сколько всего терпишь за кусок красивой жопы!
Вместо лекции о вреде курения спросил: «В чем дело?»
Еще раз затянулась. Выдала наконец: «Тебе коп звонил, который главный где‑то там».
– Нолен?
– Угу.
– Чего хотел?
– Тебя хотел. К себе в офис, как только прибудешь в город.
А, Бонжуры вовсю занялись списком. Настоящие, солидные, деловые люди.
– Отлично! Ну, бывай, малышка. Люблю, целую. Пока.
Я швырнул мобильный на сиденье рядом, поскреб раздраженно нос. И живо представил отчаяние и злость Кимберли, сидящей в пустом офисе. Одиночество стриптизеркам тяжело переносить. Я скривился – ну и черт с ним, чего про это думать! Неприятное лучше обойти и зашагать, насвистывая, дальше. Да мне все по фигу. Если человек по натуре добрый, то вытерпит невероятную кучу пакостей. Вот я их и творю, а человек молча терпит, боится сломать то, чего в действительности и нет.
Все‑таки придется что‑то делать – и чем скорее, тем лучше. Ведь Кимберли в меня влюбилась. По уши.

Раддик – любопытный городишко. Ограничение скорости появилось за милю до того, как возник повод к нему. По обочинам – растрескавшиеся тротуары, через равные интервалы – боковые улочки направо и налево, расчерчено квартальными клетками на манер пятидесятых. Но домов нет – только заросшие пустыри, там и сям – одинокое дерево. До боли напоминает Детройт.
Мертвая белка на дороге, в траве запуталась игрушка из блестящего желтого пластика. Мальчишка молотит битой по грязи. Даже граффити на заброшенном фундаменте без стен провинциально‑унылое: «Все по хер, всех на хер!»
Как бы я хотел все это забыть, но ведь постоянно напоминают! Казалось бы, я лучше других подготовлен к таким наплывам из прошлого. А вот черта с два. Куда ни поеду, куда ни пойду – ведь вижу, замечаю, снова и снова тыкаю в кровавый мозоль памяти.
Очередной обломок арсенала Соединенных Штатов, выкинутый за ненадобностью.
Я миновал оживленную бензоколонку, заброшенный автомагазин, белое здание Церкви Третьего Воскресения и наконец въехал в город.
Бог мой, что за куча хлама! И это говорю я, живущий в гребаном Ньюарке!

Должно быть, я ошибся с поворотом. Заехал в фабричный район, к череде мертвых заводов. Первый напомнил груду заброшенных дырявых контейнеров – коробки строений, обшарпанных, зияющих пустыми окнами. Второй – ободранный скелет из ржавых двутавровых балок.
Я ощутил смутное разочарование: хоть бы руины были поживописнее – поплотнее, с дырами в крепких когда‑то кирпичных стенах, с завалами и гнилью. На диккенсовский манер. А тут – облезшие стандартные цеха среди пустырей. Современность, мать ее. Даже ветшает все одинаково.
Свернул в проулок, проехал назад. Добравшись до центра, вздохнул с облегчением. Кто‑нибудь когда‑нибудь точно напишет оду дешевым супермаркетам, и я охотно пролью сочувственную слезу. Как я понимаю, люди всегда устраивали вокруг себя гнуснейшее, отвратительнейшее уродство и прекрасно с ним уживались. Жители Раддика выглядели на редкость тупо – не иначе вырождение из‑за неизбежного в таком захолустье родственного спаривания в течение нескольких поколений. Такой вот я высокомерный свинтус из мегаполиса. Впрочем, мне все люди кажутся тупыми. Я на них смотрю, как звери глядят на человека. Дескать, эй ты, парень, который на гориллу похож, на голове у тебя с шерстью как надо, но почему морда облезла?
Полиция гнездилась в непомерно огромном здании. Позже я выяснил: в лучшие времена населения в Раддике было втрое против теперешнего. Что, как оказалось, сыграло немаловажную роль и в моем деле.
Само собой, Нолена на месте не было, и мне пришлось торчать в вестибюле, наслаждаясь обществом пузатого дежурного сержанта. Знаете, есть такой тип прирожденного вахтера, они всю жизнь глазеют настороженно. Зенки выпученные по‑жабьи. Наверное, он и закрыть их толком не может. Самый вид для копа, ей‑же‑ей. Он меня вчистую донял. Я аж вздохнул с облегчением, когда мой мобильный запиликал аккордами из «AC/DC».
– Мэннинг, – изрек я вместо «алло».
– Привет, Апостол! Это Альберт. Я к тебе в подходящее время?
– Вполне. Я как раз брожу бесцельно по «Уол‑марту». – Я подмигнул глазеющему сержанту.
Альберт Феллоуз – типичный книжный червь, социопсихолог из Университета Нью‑Йорка. Ему я позвонил вчера вечером, выискивая в Интернете информацию о «Системе отсчета», оставил послание на автоответчике. Я подобные знакомства холю и лелею и очень ценю. Поскольку в точности помню, что мне говорят, я дорожу теми, кто способен сказать нужное. А взамен поставляю время от времени мешочек травки. Вы не представляете, как много ученых мужей западают на травку. А поскольку про мир криминала они, бедные, знают лишь понаслышке, то радуются куреву, как малые дети.
Несомненно, про «Систему» Альберт ничего не слыхал, но узнать был не прочь. Позвонил якобы сообщить: работает, исследует и заинтересован, но на самом‑то деле из чистейшего любопытства. Не терпелось вызнать, что я уже разведал и где сижу. Я ему описал все в подробностях, снабдив свой рассказ комментариями.
– Альберт, да это же полная чушь! – сказал ему, подытоживая. – Мир на пять миллиардов лет старше? И в это можно серьезно верить?
Я подмигнул копу еще раз, и лупоглазый скот наконец отвернулся.
– Да кто на такое западет?
Из трубки донеслось приглушенное хихиканье.
– Стол, ты зря считаешь, что сектанты – люди ущербные. Глупые, слабовольные – уж не знаю, как ты еще про них думаешь. На самом‑то деле они лучше образованы и с более высоким коэффициентом умственного развития, чем основная масса населения.
– А толку? – перебил я. – Пусть сто раз умные, но чтобы поверить Баарсу, надо полностью свихнуться.
– Стол, тут мы уткнулись в проблему с небоскреб величиною. Как думаешь, отчего психологи и психиатры мучаются, определяя вещи вроде «иррациональных верований»? Да за пределами повседневного опыта и здравого смысла все человеческие верования иррациональны. Понимаешь – все! Заверни в обертку поцветастее, сунь нам пораньше – вот мы и поверим.
Ну, по‑своему я это и так уже понял. Да и застарелый цинизм дарит чудесную способность переваривать сколь угодно дрянные новости.
– Значит, хотим мы или нет, а всегда в чушь какую‑нибудь верим?
– Именно, друг мой. От колыбели до могилы.
Отключился я, думая про фото «мертвой Дженнифер» в моем бумажнике. И вдруг обнаружил: сержант снова уставился, кисло выпучившись, будто я пятно грязное на стене. Тут я наконец не выдержал.
– Ну что смотришь, приятель? Кончился запас овса и сена?
– А?
Но тут на сцену вышел Калеб Нолен.

Правило номер один частного сыска: нежно и страстно целовать полицейскому начальству зад. В стиле Багса Банни – чмок‑чмок‑чмок, до засоса. А если полицейское начальство женского пола, то лизать сапоги. Не поверите, но копы обожают частных сыщиков. Мы их достоинству льстим – ну как если бы рок‑звезда перекинулась снисходительно парой слов с уличным музыкантом, как предмет поклонения с никчемным мечтателем. А кое‑кто из нашей братии – в особенности типы нервные, резкие и по‑голливудски выглядящие, вроде меня, – умеют представить дело на киношный манер. Тогда коп ощущает себя будто в триллере, исполняя роль Большого Умного Копа, и поступает соответственно. Кем вам лучше в кино быть: понимающим, великодушным хозяином дел или всем недовольным занудой? Благословите Голливуд: он выдал готовые шаблоны для жизненных ролей. Куда ни сунься, все будто роли разыгрывают. Любимое развлечение. И полезное: если бы не кино, мы бы играли роли из полоумной средневековой легенды или – горше того – из Священного Писания.
Однако Нолена тоже слегка перекосило, когда я расположился за столом напротив него – знаете, будто я севший на наркоту свояк, очередной раз явившийся стрельнуть у бабушки пару баксов. И тут дошло: на мне же майка с надписью «Я БЫ ЛУЧШЕ ПОДРОЧИЛ».
Ну, бля!
Я глянул на майку, затем, растерянно, на Нолена. Промямлил невнятно: «Вот хрень…»
То‑то сержант уставился. Когда память набита черт знает чем, иногда не думаешь о простейших – и важнейших – вещах.
– Вообще‑то забавно, – заметил Нолен, ухмыляясь.
У меня гора с плеч свалилась. Хороший человек Нолен. Чудесный. Люди, которые бы лучше подрочили, – лучшие люди этой страны. Самостоятельность и самодостаточность – вот наше кредо.
Но чудесность Нолена этим не ограничивалась. Он был из тех копов, с которыми спорят даже о штрафе за парковку, – я с первого взгляда его определил. Как он пробился в начальники – тайна за семью печатями. Крепкий, долголягий, сухощавый, вроде марафонца, шевелюра взлохмаченная – явно любитель приплясывать под рок из своего айпода. И лицо вялое, мелкое, словно внутрь росло, глаза, нос и рот упакованы на пространстве в мою ладонь. Стиснулись, будто желая тепло уберечь. Полицейскому шефу самое малое тридцать пять, а глаза вовсе детские. Ну, подросток подростком, застрявший в детстве недоросль. Энтузиаст‑попрыгунчик.
Сразу понес про чудесных людей Бонжуров – понравились очень, конечно, – про «ужасное происшествие с Дженнифер» сказал: «Задело меня как никогда в жизни».
– Хоть это не хорошо, – сознался он мне, – но когда моей работой долго занимаешься, вы же понимаете: начинаешь сортировать людей по ранжиру.
Я кивнул – нечто вроде того я и ожидал. Обычно для людей выражения вроде «вы же понимаете» – словесный мусор, связка. На самом‑то деле людям глубоко наплевать, понимаете вы или нет. Но Нолен выговорил их так, будто в самом деле рассчитывал на мое понимание.
– Моя докторша‑психоаналитик говорит: это рефлекторное, способ себя защитить, – пояснил Нолен. – Ну понимаете, определения вроде «порядочные» или «низкого пошиба».
Бля. Коп, выбалтывающий про своего психотерапевта незнакомцу. Я откинулся на спинку стула, кивнул ошарашенно. А меня нелегко удивить, вы уж поверьте.
– Понимаете? – переспросил Нолен. – В моей работе надо копаться в душах, иначе нельзя. Приходится… категоризировать. Как врач говорит: «Дегуманизировать». Понимаете, чтобы легче работалось.
Как и у большинства циников, у меня скверная, почти неодолимая привычка считать честных, искренних людей идиотами. Мне так и захотелось спросить: «Вы что, умственно отсталый племянник мэра?»
Вместо того я промямлил:
– Знаете, моя секретарша… она звонила, говорит: вы меня видеть хотели…
– Да‑да – чтобы мы могли координировать усилия. – Он от энтузиазма аж вперед подался, точно сирота за куском рождественской индейки.
– Координировать?
Мой бог, я подозревал – кисло дело пойдет. Хуже нет столкнуться с искренним простодушием, да еще в роли полицейского начальства. Но чтобы настолько… Ничто не смердит дерьмовее, чем щенячий энтузиазм во взрослом, немолодом уже человеке.
– Координировать, – повторил шеф Нолен. – Как говорится, две головы лучше одной. Мне подумалось, человек с вашей квалификацией…
– Квалификацией?
– Ква‑ли‑фи‑ка‑ци‑ей, – выговорил Нолен, будто слово из кроссворда угадал. – Я‑то занимался всего четырьмя делами о пропавших. Всего четыре их было. Можно сказать, я не шибко‑то умею расследовать, но, мне кажется, у меня иные, я бы сказал, способности, возмещающие отсутствие квалификации. Я силен головоломки разгадывать. Всегда хорошо умел.
О небо! Способности? Головоломки? Он вообще понимает, где он и кто он? Мне до боли захотелось сообщить ему по‑дружески: малыш, тренер тебе наврал, трясти пиписькой перед ребятами в душевой спортзала вовсе не круто. Но с другой стороны, как ни странно, парень мне начал нравиться.
– Координация – замечательно. Да, превосходно. Но мне бы сперва пару дней… осмотреться, в себя прийти, всякое такое. А уж тогда – к делу.
– Конечно, конечно. – И улыбка доверчивая, ну точно примерный бойскаут.
Встал, протянул мне стопку папок.
– Я собрал все доступное: отчеты, свидетельства, фотографии дороги, которой она шла, – я и сам в толк не возьму, зачем они, но так, на всякий случай…
Я распялил губы в улыбке, принимая увесистый тюк. У‑у, если эффективность оценивать весом собранной бумаги, этот парень поработал на все сто.
У вы, тогда я не понял: подобная лихорадочная активность объясняется попросту страхом.
– Отлично, – похвалил я шефа полиции. – Но вы не против, если я спрошу кое‑что? Вы понимаете, я люблю поболтать про дело… оно яснее, когда выговоришься.
Нолен осклабился во весь рот, ладошки упер в бедра, вперед подался: давай, давай, работаем!
– Классно! Я тоже любитель поговорить.
Одиночество, гребаное одиночество. Бедный, бедный шеф Нолен. Да он, наверное, и с барменами про мертвую Дженнифер треплется, так ему не терпится дело продвинуть. Ох, мистер Калеб Нолен, вы у меня на ладони, колотый орешек. Честная, щедрая, простая душа, способная одновременно ужасаться и ликовать. Несомненно, исчезновение Дженнифер Бонжур возмутило Нолена до глубины души. И привело в экстаз: ведь это самое волнующее событие в его жизни, заполненной унылой бюрократической тягомотиной.
Настоящая, богоданная Тайна… И что бы мы делали без мертвых красоток?
Ну‑с, возможности лишний раз копнуть поглубже я не упустил. Принялся выяснять подробности той ночи, когда Дженнифер исчезла, – главным образом, чтобы проверить рассказ Бонжуров. Супруги‑то слишком заинтересованы. Те, кто причастен к делу, имеют обыкновение, рассказывая, все изменять по‑своему, выправлять в нужную сторону, льстить себе, дорисовывать надежду либо улики, где их в помине нет. Но Нолен, кажется, тоже был слишком заинтересован, хотя и по‑другому.
– Я все про нее думаю, – сообщил, махнув судорожно рукой. – Она где‑то там… одна…
Сглотнул, дернул кадыком, глаза сделались мокрые – еще малость, и хлынет в два ручья.
– Я полицействую лет семь уже. Даже пару убийств раскрыл – бытовые, конечно. Но чувствовал себя то ли санитаром, то ли уборщиком: вычищал ведь после, когда уже ничего не поправить. Но это… я имею в виду девушку эту, Дженнифер… это сейчас происходит, прямо сейчас. Я даже когда с дочкой гуляю или газету читаю, виноватым себя чувствую. За то, что я… ну, вы понимаете – заурядный коп из мелкого городишка. А для нее нужен супермен, ну, который из комиксов или вроде того…
В детстве у меня приятель был, Джоуи Соботка. Всегда говорил мне: мол, у тебя, Стол, сверхсилы, вырастешь – станешь важным, все завидовать будут, восхищаться. Настоящий супермен.
Представьте, Джоуи Соботка умер в поезде. Состав сошел с рельсов где‑то в Монтане. Нелепость на нелепости. Ну кто в наши дни умирает при крушении поезда, тем более в Монтане?
И что это за супергерой, позволяющий друзьям гибнуть?
– Шеф, наш мир – большой нужник. Уборщики – его единственные по‑настоящему важные супергерои.
Откровение застигло Нолена врасплох. Уставился на разбросанные по столу бумаги, будто мальчишка, старающийся придумать для папаши объяснение очередной единицы в дневнике.
– А вы ее знали лично? – спросил я, повинуясь внезапному наитию.
Нолен заморгал, нахмурился.
– Знал, да. Она представляла «системщиков» на общественных собраниях. Мы их собирали, ну, понимаете…
– И как вам она?
– Сущий ангел, – рассмеялся, почесал в затылке. – У меня всегда желание такое, как ее увижу, странное…
Тут он запнулся, глядя мне в лицо, и затараторил:
– Да вы не подумайте ничего такого, нет, мне хотелось… э‑э… дать ей противогаз, вроде того…
– Противогаз?!
– Знаю, звучит нелепо. Но когда долго живешь в наших местах, начинаешь… э‑э… догадываться про некоторые вещи, смутно, но догадываться. Что‑то в ней не то… посмотришь… и чувствуешь: она в опасности. Будто она из породы вымирающих зверей.
– Шеф, так оно и есть. Так и есть.
С моей‑то памятью и годами опыта я расспрашивать умею. За несколько минут выяснилось: Бонжуры рассказали официальную версию событий ноленовского разлива. Хотя, учитывая странности шефа полиции, версия эта не казалась слишком уж официальной. Скорее, очередное нагромождение догадок и фантазий.
Затем я расспросил про обычное: про известных насильников, про похожие недавние случаи. Да нет, в Раддике – что вы, ничего такого. И наконец я задал вопрос, постоянно вертевшийся на языке:
– А про «Систему отсчета» вы что думаете?
Нолен замолчал, закусил губу.
– А съездите к ним сами, – предложил нерешительно. – Я бы не сказал, конечно, что они хорошие люди, но они… э‑э… общительные, да. Готовы помочь.
Мне захотелось ляпнуть: «А у них квалификация есть?» Но вместо этого я спросил:
– Как жители Раддика к ним относятся?
Замолчал снова, облизнул губы.
– Вы должны понять, мистер Мэннинг…
– Апостол, – перебил я. – Зовите меня Апостол.
– Конечно, мистер… э‑э… Апостол, – сказал смущенно, и на лице его явственно читалось: «Ну и имечко».
Желание разбить шефу Нолену нос прошло на удивление скоро. Во‑первых, разбить нос копу – это свернуть шею своему будущему. А во‑вторых, он же будто щенок с полицейским значком и хвостом виляет. Ну как такого бить?
– Ну, сейчас для Раддика не лучшие времена. Понимаете, мы сейчас кого угодно готовы принять в наше общество, буквально кого угодно.
Да уж, Раддик – открытый город. Я живо представил шефа Нолена с кучкой толстопузых членов Торговой палаты, сидящих вокруг корзинки с жареными курячьими ножками от «KFC» и обсуждающих будущее Раддика. Конечно, даже сектантам нужны шампуни и прочее. Им надо зад подтирать ничуть не реже, чем добрым христианам, а может, и чаще – с их‑то просветленными экстазами.
– Но вы понимаете, люди их не очень‑то… – добавил шеф Нолен смущенно.
– То бишь никто их не любит?
– Апостол, здесь живет народ богобоязненный, добрые христиане.
О, уже выговорил мое имя нормально. Небось представил, как будет трепаться в баре. «Тип по имени Апостол» – такое украшение рассказа.
– А как же «Система отсчета»?
Пожал плечами – странно немножко, будто виновато.
– Ну, вы понимаете, я не хочу казаться… э‑э… приверженцем стереотипов, предрассудков…
Само собой, это противоречит полицейскому кодексу чести.
Ну, бля.
– Не слишком высокого пошиба народец?
– Хм, – Нолен скривился, – я не хочу показаться… э‑э… ханжой или вроде, но они же, хм, секта. Конечно, когда к ним приедешь, такого и не кажется, все путем, но…
Я не сдержал торжествующей ухмылки.
– Но ведь они точно все съехали с катушек, и это обязательно вылезет рано или поздно?
Нолен снова тяжко задумался. Затем заключил:
– Эх, что тут скажешь – так оно и есть!

Сказать тут в самом деле было нечего. Я и не стал говорить. Про «иррациональные верования», расписанные Альбертом, я давно уже догадывался. Определяют, «съехали» или не «съехали», всего лишь по количеству. Если бы католиков в мире осталось всего двадцать семь, прочие считали бы их свихнувшимися психами, дикой сектой. И святой символ у них – это древнее садистское устройство для казни, и каннибализм они практикуют каждую неделю, да еще с кровососанием: жрут мясо Бога‑создателя, подумать только, и запивают кровью!
Нолен проводил меня до дверей, представив по пути своему заместителю, закоренелому, матерому, словно всю жизнь не снимавшему фуражки копу по имени Джефф Гамильтон. Похожее лицо можно увидеть на банкноте какой‑нибудь захолустной европейской страны: плоскоскулый, круглолицый, глаза умные, внимательные, жесткая, торчащая седая шевелюра. Джефф встал, протянул руку, пожал, улыбнувшись отрепетированной банкирской улыбкой. Но в его лице подспудно как‑то, по‑славянски смутно и сильно, читалось: достали вы меня, мистер Нолен, и подчиненные ваши достали, и вообще все достало, кроме жениной лазаньи. Комната Джеффа провоняла сыром.
Готов поклясться своими доходами: наверняка он и погоняло для милого шефа придумал, и не слишком уважительное.
Я добрел до стоянки, уселся в «гольф» и, не включая мотор, закурил, снова и снова прокручивая произошедший разговор. Все вспоминалась фраза Нолена про местное гостеприимство: «Ну, сейчас для Раддика не лучшие времена. Понимаете, мы сейчас кого угодно готовы принять в наше общество, буквально кого угодно». Забавно, как Нолен выговорил «кого угодно». Аж перекосился. На фоне щенячьего энтузиазма в особенности заметно.
Может, это он от страха? «Системщики» по нему прошлись?
По правде говоря, добрые, честные люди достали меня еще с ранних школьных лет, когда я всем объявил: Санта‑Клауса в природе нет, это взрослые придумали, чтобы нас в узде держать. А мелюзга Фил Барнс крикнул мне, да с такой фанатичной убежденностью, от какой моджахед покраснеет: мол, не верить в Санту очень плохо, и все знают, как оно бывает с теми, кто в Санту не верит.
Фил Барнс уже прекрасно умел делить все вокруг на хорошее и плохое. А я, доверчивый и бестолковый, так этому и не научившийся, придя домой, разревелся: кошмар, этот дерьмовый невзаправдашний толстяк в красной шапке наверняка занес меня в черный список.
Меня с тех пор от Санты в дрожь бросает. От искренности – тоже. И от добропорядочных людей а‑ля Фил Барнс.
Когда циник общается с добропорядочными, честными людьми, возникают проблемы, как у британцев с Ганди. Всякое общественное дело так или иначе замешено на вранье. У нас в крови – попытаться выдумать какой‑нибудь ловкий трюк, чтобы пренебречь порядком вещей, и закрывать при этом глаза на несоответствие слов поступкам. Эдакая врожденная толерантность к умеренному двуличию общественного комфорта ради. Но один‑единственный честный и бескомпромиссный идиот способен комфорт этот отправить к чертям собачьим. Потому так много честных кретинов и оказываются на дне, в прямом и переносном смысле. Хорошо черпать силу в непреклонных убеждениях, когда сбрасываешь колониальное иго, но если ты с тупым упрямством ломишься сквозь сплетение человеческих отношений, обыденных, окружающих тебя на работе и дома, – это полный и кромешный абзац.
В мире кривых зеркал худшим уродством кажется правдивое отражение. Да уж, «мы сейчас кого угодно готовы принять в наше общество, буквально кого угодно».
Ох, будут с Ноленом проблемы – нутром чую.
Я сидел, воззрившись на пейзаж за ветровым стеклом, на славный город Раддик, штат Пенсильвания, барахтаясь в воспоминаниях. Солнце стояло еще высоко, люди брели, волоча за собой кургузые тени. Низенькие домишки, чахлые кусты и деревца, короткие тени – мне захотелось расхохотаться.
Гребаные заштатные местечки. Их нужно любить всеми потрохами – а как иначе в них выжить? Чересчур большие для деревенского покоя и слишком малые для нормальной городской жизни.
Я повернул ключ зажигания, прислушался к судорогам бедного «фолька», будящего дизель.
Когда свернул на Кэйн‑стрит, в памяти всплыл еще один кусок разговора: «Да вы не подумайте ничего такого, нет, мне хотелось… э‑э… дать ей противогаз, вроде того…»
Противогаз, надо же. В общем, самое время навестить «системщиков».

Дорожка пятая
ЗАКОН СОЦИАЛЬНОГО ТЯГОТЕНИЯ

Думаю, когда видите счастливую, смеющуюся женщину с выводком веселых ребятишек, вам становится тепло и хорошо. И солнце светит ярче, кажется, будто в лотерею выиграл, и дышится легче. И все вокруг – братья, пусть на полсекунды.
Это потому, что вы людей видеть не умеете. Ловите лишь внешнее, поверхностное. А я вижу сразу и весь хвост прошлого, волочащийся за ними. Где для вас – улыбка, явившаяся из ниоткуда, чистый кусочек счастья, для меня – смесь улыбки с недавним визгом, гримасой ужаса и омерзения, презрительным хохотом, издевкой и прочим в том же духе.
Я никогда не вижу просто людей – я вижу огромные бесформенные кучи их дел и слов, раздутые, лопающиеся, перевязанные кое‑как потрепанными веревками.
Моя давняя подружка, художница Дарла Блэкмор, пыталась убедить в обратном: дескать, у меня редкий, бесценный дар, я едва ли не единственный на всей планете, видящий настоящих  людей. По ее словам, прочие видят лишь «мгновенные проекции», «типажи», а не индивидуальности. Наверняка нахваталась подобных словечек у студентов‑философов, любила с ними якшаться.
Думаете, мне польстило? Черта с два. Я разозлился. Не все повторения одинаково надоедливы. Секс, к примеру, никогда не приедается – трахайся хоть сутками напролет. Помнишь в мельчайших деталях или нет – всегда как в первый раз. Правда, почти все остальное по‑настоящему надоедает, злит, раздражает, будто колют в желудок, в мозг ржавым шприцем.
И еще меня достает, когда люди зовут прорву моей гребаной памяти «бесценным даром».
Я и ляпнул Дарле: лучше бы людям на самом деле быть «проекциями», а то, по мне, «индивидуальности» эти страшней ядерной войны.
– Значит, вот как ты меня видишь? – ответила Дарла.
Мне следовало сообразить, к чему дело катится. А может, подспудно я уже и чувствовал – и потому разозлился. Здорово разозлился, раз, недолго думая, вывалил правду. Сказал ей: я вижу целый хор Дарл, воющих о любви вразнобой. Какофония чудовищная, с одной‑единственной приятной верной нотой.
– И что за нота?
Само собой, я пошел до конца, честный скот.
– Твоя мохнатка.
Это было 26 октября 1993 года. Еще один скверный день.

Гнездом «Системы» оказался старый фермерский дом в миле от центра города, на краю заброшенного заводского квартала. Поразительно, насколько киношные фантазии подстегивают воображение. Повсюду видишь признаки драмы, зловещие предзнаменования, приметы трагедии – только собирай да вставляй в сценарий, не тот, так другой. Пока ехал, непрерывно наблюдал подходящие места преступления. Вон ряд бетонных цилиндров – не иначе, тут на нее напали, и она, вопя, испустила дух. Вон проходная, алюминиевая обшивка слезла, осыпалась, будто сброшенная одежда, – тут он поджидал ее, наблюдал, одной рукой сжимая бинокль, второй – потирая пенис. Вон пустырь, побурелый, изрытый, зараженный химикатами, – даже трава толком не хочет расти. Там Дженнифер бежала, всхлипывая, задыхаясь, пытаясь закричать. Вон ряды мертвых заводских корпусов, блеклых и безразличных, сквозь прорехи выпавших панелей обшивки зияют их черные потроха. Там она пыталась спрятаться, спотыкаясь в кромешной тьме, судорожно вдыхая застоялый воздух, пропахший ржавчиной и разлагающимся пластиком.
И везде, везде, куда ни посмотришь, – множество мест, где можно спрятать мертвую Дженнифер.

Усадьба выглядела зажиточно. Все вылизано, прибрано, прямо кричит: тут честные люди живут, работают на земле. Но и чувствуется некое упрямство, вызов: дескать, мы против всего мира. Железные ворота распахнуты.
Я погнал старенький «фольк» по аллее, вертя головой, – старался рассмотреть окружающее. Под колесами громко хрустел гравий, шевелились на теплом ветру сучья двух огромнейших ив – что за идиллия! Старый фермерский дом высился над ворохом недавних пристроек из белого кирпича, словно воспитатель над детишками – строгий, непреклонный, застегнутый наглухо. У стен – палисаднички, засыпанные стружкой, пестреющие цветами.
Дорога повернула, выводя во двор, огороженный двумя длинными амбарами, переделанными под стойла для двуногой паствы. Ну ничего себе размеры! Да тут тысяч тридцать квадратных футов земли, если не больше.
Очередной завод, только недозаброшенный.
Сверкающая на солнце стеклянная дверь растворилась, и явился персонаж из рекламы очередных чудо‑пилюль: эдакий крепкий, добропорядочный, ухоженный, состоятельный красавчик – безупречно оптимистическая улыбка, разве что зубы кривоваты. В униформе вроде белого костюма, но пиджак без воротника.
Ох ты, дурной знак: секта со своей, бля, униформой.
Подошел, как раз когда я захлопнул дверцу. Крепкой сухой ладонью пожал мою, представился. Его звали Стиви, и достал он меня мгновенно.
Сунул ему визитку и, пока бедняга старался прочитать напечатанное по краю огромного глаза – моей эмблемы, объяснил: Бонжуры наняли меня расследовать исчезновение их дочери Дженнифер. Кажется, Стиви с моей визиткой так и не справился. Я говорил Кимберли: никто этих буковок не разберет. Но она, по обыкновению, ни в какую. Сказала, это у меня проблемы со зрением, а нормальный человек легко прочитает.
Наконец кивнул, протянул мне визитку.
– Чем могу помочь?
– Я хотел бы поговорить с Баарсом.
– С Советником? У него занятия.
– Отлично. А мне присутствовать можно?
Он моргнул, улыбнулся, словно Будда, слушающий ребенка.
– Вы пересекли Лакуну?
– Лакуну?
Вот гад, знал ведь: я понятия о Лакуне не имею, и все равно спросил.
– Извините, вам придется подождать в Камере.
Я на миг задумался: расквасить ему нос или повременить. До чего ж отвратный, самодовольный недоносок – из тех, что смеются только про себя. Да вы наверняка встречали таких: ляпнет понятное только ему или думает, чью‑то заумь различил, а другие нет, и лыбится, радуется, какой он умный. Сектант Стиви, гребаный неудачник.

Все эти психи живут в каком‑то ином мире, перпендикулярном нашему. Мой дядюшка‑миссионер всегда увещевал насчет Иисуса Христа – осторожненько так, мяконько, благодушненько, будто я последний сирота в мире или вроде того. А вечером я слышал, как он орет на маму: дескать, мне в аду гореть!
Я с малолетства узнал: в людях всегда больше содержится, чем открывается с первого взгляда. Люди не только личную историю за собой волокут – еще и груз идеек в голове. Ну, вы понимаете: к примеру, не всякого можно свининой угощать.
Но с другой стороны – перпендикулярного можно найти сколько угодно и жизнь там выстроить в свое удовольствие. Если вдуматься, на практике не так уж много разницы, в Уолл‑стрит уверовать или в Рай. Там и тут веришь: делай то‑то и то‑то – и обретешь сладкую жизнь после своих трудов, если поведешь себя как нужно. Станешь тогда праведным и заслуженным.
Ни хера не знать, а жить, будто все знаешь, – вот суть человеческой цивилизации.
Для этого даже имя придумали: «доверие».

Вот чем уж я точно не страдаю, так это доверчивостью.
Камерой, как оказалось, «системщики» зовут прихожую. Я удивился и вздохнул с облегчением, причем немалым, – надо же, чувство юмора у сектантов! Если подумать, очень странен обычный антагонизм между верой и смехом, благоговением и стебом. Одни затыкают уши, вторым не закрыть рот.
Камера тянулась вдоль края автостоянки: длинный зал, наружу – сплошное тонированное стекло, внутренняя стена – зеркала. И конечно, умненький мальчик Стиви усадил меня в кресло напротив зеркала. Я неплохо выгляжу: темные глаза, орлиный профиль, смугловатая кожа. Пользуюсь успехом у женщин. Но одно дело – глянуть на себя мимоходом, а другое – застрять перед зеркалом. Как в «Таксисте», перестаешь ощущать грань между маской и лицом. Да и жутко это: наблюдать себя, наблюдающего за самим собой. Подглядывать за подглядывающим.
И не узнавать. Кто вон тот запертый в стекле симпатичный и отвязный мужик? Неужели я? Кто это – «я»? 
От дурацких мыслей меня отвлек мобильник, запищавший мелодией из «AC/DC». Кимберли, кто же еще.
– Ты где?
Голос взвинченный, надрывный. Неприятности, как пить дать.
– Я в отеле, у стойки. Вселяюсь.
– Знаешь… – Пауза, затягивается сигареткой.
– И что я знаю?
Ляпнул и пожалел. Тут же воспоминания нахлынули, хоть отбавляй. Я же такой спец по обращению с женщинами, в особенности встревоженными и влюбленными.
– Я хотела узнать, ты это всерьез… – затянулась еще раз.
Молчание повисло невыносимое.
– Сказал тогда – всерьез?
Я глянул на парня в зеркале – тот пожал плечами.
– Что сказал?
Я шкурой почуял, как закипает ее злость.
– Ну… когда прощался. Люблю, целую…
Ну, бля!
Парень в зеркале посмотрел криво, почесал репу.
Вы меня поймите правильно: Кимберли девочка на все сто. Но она ведь моя секретарша!
– Малышка, это же выражение такое. Обыкновенное, для вежливости. Люблю, целую. Это я так похвалил за хорошую работу.
– Похвалил за хорошую работу, – выговорила Кимберли мертво.
– Да, ну ты понимаешь, – сказал я в уже замолчавшую трубку.
Вот ведь дерьмо!
– Мистер Мэннинг! – разнеслось над кафельным полом.
Явился Ксенофонт Баарс.

Впечатляющий тип: высоченный, плечистый, эдакий Линкольн, ходит чуть сгорбившись, горилловато – и оттого кажется еще шире и сильнее. Лицо моложавое, мальчишечье даже, с живостью, которую возраст не способен унять, шевелюра длинная, беспорядочная. Глаза за стеклами очков проницательные, пытливые. Одет в белый костюм вроде того, какой на Стиви, но с красным воротником. Изящная деталь, неброско, но заметно. И стильно – как в «Звездном пути».
– Как вам наша обитель? – осведомился Баарс.
– Выглядит как тюрьма для малолетних преступников.
Не слишком дипломатично, но мне показалось: циничная откровенность с этим парнем пойдет на ура. Он же бывший университетский профессор, а у меня хватает яйцеголовых приятелей, и я уж знаю: они обожают маскировать ханжество цинизмом, причем без всякого стеснения.
Пока шли по Усадьбе, пару минут обменивались вежливыми бессмыслицами про Дженнифер. Дескать, любили ее очень, скучают по ней и в том же роде. А я заподозрил: наверняка ее комнату уже перепрофилировали и кому‑то отдали. Баарс не кажется настолько сентиментальным, чтобы увековечить память пропавшей.
Вдруг вспомнилась Аманда Бонжур, плачущая над недозавязанными шнурками. И почти неслышный звук слез, падающих на растрескавшийся, вспученный линолеум.
– Полагаю, вы хотите задать обычные в данном случае вопросы, – сказал Баарс резко. – Кто с кем спит? Кто кому насолил?
– Честно говоря, для меня ваша община и вера – тайна за семью печатями. Мне хотелось бы разобраться, начиная с самого простого. Мне кажется, сперва нужно вас понять.
Баарс глянул оценивающе.
– Хорошо. Тогда, быть может, я вас проведу по Усадьбе, покажу, что к чему?
– Конечно.
Несомненно, это у него стандартная процедура приема заинтересованных гостей. Ладно, пусть демонстрирует.
Мы пошли по Усадьбе. Я зыркал налево и направо, он рассказывал историю «Системы» от ранних дней в Южной Калифорнии до покупки и ремонта фермы под Раддиком. Они превратили ферму в сущий лабиринт: комнаты для занятий, спальни, небольшой гимнастический зал, библиотека, игровая комната – Баарс назвал ее «центром увлечений» – и даже внутренний садик. Несмотря на основательность ремонта и перестройки, тут и там остались следы поспешности, недосмотра: какие‑то странные ступеньки, кривые залы, потолок то на темя давит, то непомерно высокий. Обычный результат, когда планируют новое установить поверх старого, да еще и второпях.
Путаница, как у людей в головах.
– Поначалу мы хотели купить одну из заброшенных фабрик – вы их видели по пути сюда, – сообщил Баарс. – Но муниципальный совет, я бы сказал, не слишком нам поспособствовал.
– Забоялись чудаков прямо в городе селить, – ляпнул я.
Он улыбнулся: чего еще ожидать от таких засранцев, как я?
Вышли в коридор с рядом дверей, как в гостинице.
Не предупредив, ничего не объясняя, Баарс распахнул одну. Кивнул мне – смотри. Я подошел и уставился тупо. Потом сообразил: это же комната Дженнифер!
– Как видите, полиция здесь уже побывала.
Лучше было сказать: «потопталась». Или «побесилась».
Или Дженнифер была такая неряха?
А комната большая, просторная даже. В углу – двойная кровать и тумбочка, в другом – небольшая стенка, стол с компьютером. Несмотря на беспорядок – книжки, журналы раскиданы, подушки грудами, скомканные одеяла, комната не выглядела скудно и убого. Не монастырская келья – комната дитяти среднего класса и достатка, выросшего в пригороде, в купленном по ипотеке приличном доме. Да уж, аскетизм явно не значился среди добродетелей «Системы».
Я не одну комнату исчезнувших перекапывал, хорошо знаю жутковатое ощущение недавнего присутствия, сиротливой заброшенности. Но эта… пожалуй, тревожней и страннее обычного. Она прямо кричала о нормальности, обычности – даже гребаные вампирские книжки и DVD, выводок «Сумерек», на тумбочке.
Всем известно: расследующему дело нужно покопаться хорошенько в комнате. В кино сыщик всегда находит решающую улику или ключ к разгадке. Прямое указание вроде расплывшегося телефонного номера на коробке спичек или загадочной штуковины, к примеру кома жвачки в презервативе. Сыщик тяжко мыслит, на него нисходит гениальное озарение, и он распутывает преступление. Но это, скажем так, повествовательная условность. В жизни любая диковина может значить что угодно, и если рыскать наобум, наверняка истолкуешь не то и не так.
А ведь Баарс, хитрец, умело заманил и сбил с толку: я пришел его прощупывать, а не выяснять про «мертвую Дженнифер». Я же чуть ли не открытым текстом сказал про свой интерес. А он тем не менее завел в ее комнату.
– Мы где‑нибудь можем сесть и поговорить? – спросил я.
Баарс глянул озадаченно. Затем улыбнулся и кивнул – словно я неожиданно выскользнул из одной ловушки, но прямиком направился в другую.

И повел меня назад по лабиринту комнат и коридоров, непрестанно что‑то болбоча.
Обычные бредни: в неприкаянную голову снисходит откровение – и обладатель этой головы строит бункер, чтобы спрятаться от конца света. Наверняка уже многократно вываливал в разные уши то же самое и готов еще десять раз по столько. Почему нет? Ведь чувствует себя Моисеем компьютерного века. Убеждения, и религиозные, и всякие прочие, требуют для самоподдержки повторений. А толика лести сдобрит что угодно.
– Нам пришлось пожертвовать многим, тяжко трудиться, но теперь здесь наш дом. Тут мы и останемся.
– Пока мир не кончится?
– Вы и в самом деле считаете нас простаками? – Баарс улыбнулся снисходительно.
– Определите «простоту», пожалуйста.
Он рассмеялся, будто учитель, вдруг обнаруживший в ученике проблеск таланта – своего таланта, вложенного, заботливо выращенного в чужой душе.
– Простота – свойство жизни, идущей путем наименьшего сопротивления. Плывущей по течению, верящей в то, во что верит большинство. Мистер Мэннинг, в этом смысле мы, люди «Системы отсчета», не просты – наша вера идет вразрез с привычным и общепринятым.
Меня подобной софистикой не проймешь: я сменил немало склонных к зауми подружек.
– Вам не кажется, что привычное и общепринятое сейчас – просто верить, а уж во что – не столь важно? А если настоящая смелость, подлинная непростота – как раз не верить ни во что?
Баарс расхохотался.
– Я слышу речи мастера иронии!
Посмотрел на меня внимательно и как‑то уж очень хитро.
– Думается мне, цинизм – ваше профессиональное заболевание. Немудрено: перед вами проходит безумная вереница психов, изо всех сил старающихся оправдать свои глупости. Поневоле начнешь скептически относиться к людям и их убеждениям.
– Мастер иронии, в самом деле?
Вот же недоносок – диагноз мне ставит.
– Вам же мир представляется заполненным самоуверенными идиотами. Тщеславными, завистливыми, жадными, порочными. Вы их часто встречали и сейчас умеете видеть только их. Но разве это вас не тревожит? Мистер Мэннинг, разве «идиот» не означает попросту «грешник»? Разве это не обычное клеймо? Мы помечаем окружающих, чтобы казаться выше и значительнее их. Быть может, цинизм и самоуверенность вкупе с самодовольством – одно и то же?
Умник гребаный. Злят меня люди, несущие околесину с претензиями.
– Но ведь мой‑то мир и заполнен самоуверенными идиотами!
– Именно! – Баарс улыбнулся.
Обычно мне жаль людей вроде Баарса, по уши влезших в самокопание, в псевдоинтеллектуальную мутотень. Такие целыми днями торчат в кафе и пристают с разговорами, подходящими для их просвещенных умов. Смеются натужно. А за их болтовней проглядывает страх – будто у барабанщика, слишком трезвого и усталого, чтоб держать положенный ритм. Для таких людей жизнь – работа. Бесконечная череда театральных спектаклей, и ничего значительного – ни побед, ни поражений за спиной.
Но Баарс‑то обычной болтовней не удовольствовался. Придумать новый мир и поверить в него, чтобы заполнить пустоту жизни, – дело немалое. Театр с большой буквы.
Снова ничего не объясняя, Баарс открыл дубовую дверь справа, и мы из ярко освещенного солнцем зала шагнули в низкую, мрачную комнату, пропахшую лекарствами и плохо вымытым судном. Я ухмыльнулся, осматриваясь. Все равно ведь помню в точности все сказанное. Потому можно и не прислушиваться, посмеиваясь про себя, когда другие распинаются. Мерзковатая привычка.
Но увиденное стерло ухмылку с лица. Посреди комнаты – больничная кровать, окруженная приборами и стойками для капельниц, освещенная лишь настольной лампой. На кровати лежала обложенная одеялами изможденная женщина, окутанная паутиной трубок, – казалось, выдерни кровать, и женщина повиснет на прозрачной паутине. Она выглядела не просто старой – немыслимо дряхлой, источенной страшной хворью. Рот полуоткрыт, нижняя челюсть будто усыхает, проваливается в глотку, глаза – черные дыры в глубоких впадинах глазниц.
А потом в мои ноздри ударила вонь – чудовищная, плотная, тошная.
– Ее зовут Агата, – сообщил Баарс. – Пять недель назад у нее случился инсульт. Она – одна из нас, и потому мы решили позволить ей умереть здесь, среди нас.
Я попытался задержать дыхание и сглотнул рефлекторно. Да, бля. Будто смерть ее попробовал на вкус.
– Привет… Агата, – выдавил из себя.
Что ж у этого придурка на уме?
– Мистер Мэннинг, вам не дурно?
– Нет, – соврал я, понимая, нет, чуя нутром – именно такого ответа, такого вранья и ждет от меня Баарс.
Гребаный любитель наглядности в проповедях.
– Странно и неловко, не правда ли? Один шаг в сторону – и все заботы, тревоги, все прежние мысли где‑то далеко, мелкие и жалкие перед настоящим горем и смертью.
Я злобно глянул на Баарса.
– Но ваши‑то заботы и мысли, как я вижу, горе и смерть не затронули!
– Да, – просто ответил он.
Глянул на носки своих начищенных туфель, затем на Агату, умирающую в круге тусклого света.
– Именно в этом и дело, – сказал Баарс.
Меня передернуло от омерзения и злости. В отличие от вас я помню, как и когда мной пытались манипулировать, помню до самой последней мелочи.
Я ничего не сказал. Просто уставился на Баарса.
– Уверен, Бонжуры сообщили вам: мы кажемся ничуть не озабоченными ее пропажей.
– Напротив, – возразил я. – Вы им показались открытыми и доброжелательными. Конечно, они вас ненавидят. Считают вашу «Систему отсчета»… ну, вроде чудовищного мошенничества, обмана…
Я говорил, а мой голос ложился на мерные, хриплые вздохи Агаты, чьи легкие заставляла расправляться машина. Я смолк – к горлу подкатила тошнота.
– Мистер Мэннинг, вам нужно понять нас, обязательно. Если не поймете – потратите зря время и силы, исследуя нас, копаясь в наших делах. А ваши силы и время нужны Дженнифер. Для нее это вопрос жизни и смерти.
Ишь, понес про мой долг и образ мысли. Правило номер один любого частного сыщика: врут все. Без исключения. Вспомните‑ка: когда рассказываешь о себе, всякий раз тянет хоть чуть‑чуть да приукрасить. То конец на сантиметр длиннее, то тачка на год моложе. А уж когда настоящие тайны за душой – тяга приврать неодолима.
Я ухмыльнулся через силу. Пожал плечами.
– Думаете, мне хочется вас закопать? Свалить все шишки на тех, кого удобнее представить виноватыми?
– Мистер Мэннинг, а почему бы нет? Людям свойственно поступать сообразно своей природе.
– Кому бы вы говорили.
Снова снисходительная усмешка.
– Именно потому я и хотел представить вас Агате, чтобы помочь вам осознать, как нечто очевидно трагичное в вашей системе отсчета может быть поводом для радости в нашей.
Вот тогда меня проняло… знаете, ощущение ледяной дыры в желудке, будто нашел трубку, набитую крэком, в рюкзаке у племянника.
– Повод для радости?
– Звучит, конечно, дико. Но, как мне кажется, уж вы‑то меня прекрасно поняли.
– Я вас понял? В каком смысле?
– Вы‑то сами нередко испытываете вовсе не те эмоции, каких от вас ожидают окружающие.
Упс! Умеет же яйцеголовый ухватить за самое то! Если он уж меня, прожженного циника, сумел с налету раскусить и до костей пробрать, вряд ли его паства такие уж круглые идиоты. Впрочем, Альберт об этом мне и твердил.
Мы покинули комнату, пошли по залу.
– Представьте себе общество, живущее лишь для себя, не имеющее ни признаваемого всеми смысла, ни назначения, где ничто не считается важным и все признается равно допустимым. Представьте общество, оценивающее все крайности и обыденности человеческой жизни, от убийств и насилий до ежедневного сна и испражнения, так же, как гурман оценивает блюда в ресторанном меню, – как предметы потребления, и не более того…
Баарс распахнул стеклянную дверь, выводящую на небольшую террасу с единственным столиком – крошечное укрытие, тенистый уголок. Лишь с краю сквозь балюстраду пробивалось вечернее солнце. Я уселся в предложенное кресло – плетеная лоза на тяжелой железной раме. Пахло мятой, остывающей к вечеру землей. Столик загромождало блистающее фарфоровое войско – мистер профессор намеревался опоить меня чаем. Это бледное варево я зову «кастрированным кофе».
– В школьном детстве вам приходилось читать сказку о Красной Шапочке? – осведомился Баарс, разливая чай по изящным чашечкам.
– He‑а. Я любитель Винни Пуха.
Снова улыбнулся загадочно и снисходительно.
– А после школы перечитывали «Винни Пуха»?
– Конечно нет.
– А почему?
Когда ж ты наиграешься, яйцеголовый?
– Глупая книжка. Понравиться может только дебилам и маленьким детям.
– Именно! – воскликнул Баарс.
Ненавижу, когда меня ловят на слове, подначивают и заманивают. Тогда я становлюсь раздражительным и даже ядовитым. Но я уже говорил вам: мир этих людей перпендикулярен нашему, и профессор Баарс – единственная дверь туда.
– Не понимаю вас…
– Иногда для понимания требуется невежество.
– Все равно не понимаю.
– Наши жизни в определенном смысле – рассказ наподобие «Винни Пуха» или «Красной Шапочки». Их можно понять и принять лишь с такой точки зрения, откуда многое не видно и неизвестно.
– И что вы этим хотите сказать?
– Что все видимое вами – нереально.
– Это как в «Матрице», да?
Наверное, в моем голосе явственно послышалось: «Вот и приплыли». – Баарс разразился хохотом. Отсмеявшись, пояснил:
– Не совсем, не совсем. Наш мир – не компьютерная подделка, а скорее театр, где вокруг – сплошь декорации, а актеры так захотели вжиться в роль, что забыли о себе настоящих. У всех нас своя роль, мистер Мэннинг. Даже у вас.
Я выдавил улыбку, стараясь задушить рвущееся наружу веселье и изобразить восхищение.
– А, нечто вроде методы Станиславского, возведенной в абсолют.
– Поверьте мне, мистер Мэннинг, я знаю, насколько безумными кажутся мои слова.
Отлично! Как раз подходящий момент чаю отхлебнуть, пока мистер профессор не принялся за объяснения.
– Поверьте мне, мистер Баарс: есть разница между вашим представлением о ваших словах и тем, как их воспринимают другие.
– Есть, конечно. Но вдумайтесь: так ли уж различаются мои представления с обычными для верующих? Я говорю всего лишь: где‑то за пределами нашего зрения существует мир более правдивый, настоящий, мир истины. Разве и христиане, и буддисты, и мусульмане, и индуисты говорят не то же самое? Если мои слова кажутся безумными, то лишь потому, что за ними не стоит многовековой традиции, их не принимают как истину по умолчанию, в силу давней привычки.
Гребаные профессора философии. Зачем им позволяют копаться в мозгах недорослей?
– А вы знаете точку, с какой виден ваш правдивый мир?
– Именно! Истинную систему отсчета, в которой мир предстает настоящим. Мы называем этот мир «скрытым».
– Значит, по вашим словам, вы – просто обыкновенный верующий, по‑своему увидевший Бога?
Но еще не окончив фразы, я понял: глупости говорю. Рай здесь вовсе ни при чем. Этот парень верит: в наших головах все перевернуто, все навыворот. Мы словно на прогулке в мире диснеевских мультиков, вот только память о реальности стерта и диснеевская мультяшная подделка нам кажется настоящей. Традиционными верами здесь и не пахнет.
– Да! Именно!
Баарс захихикал. Я его смех уже всей душой возненавидел. Слышишь и чувствуешь себя будто в школе для дебилов, пытающихся затвердить, что бумажкой нужно вытирать попу, а зубную щетку совать в рот.
– Но вы же не зовете себя ни христианами, ни буддистами. Так в чем же отличие?
Ага, посерьезнел.
– В том, что истинная система отсчета есть! Она существует – я был в ней, я смотрел, я увидел! Я пересек Лакуну, я увидел этот мир, я ступал по нему. Я знаю!
«Я смотрел, я увидел, я ступал…» Он что, риторике учился по песенкам Джонни Кэша?
– Но вы так и не ответили на мой вопрос: в чем суть отличия? Любой мистик вам скажет: я был, я видел, я ступал.
Долгий, испепеляющий взгляд. Хоть ты год неси пургу про толерантность, открытость и готовность принять любое мнение, терпеливей не станешь. Возражения и настырность всегда трудно переносить.
– Да ни в чем. – Он пожал плечами. – Как вы и думаете, я вполне могу оказаться безумцем. Я допускаю такую возможность. Я даже посещал психиатра проверки ради.
Постучал пальцем по виску, улыбаясь.
– Там все в порядке, уверяю вас. Никаких туморов и дефектов. И если нужно выбрать между вашим  суждением и моим  опытом, я выбираю опыт. Вы сами разве предпочтете чужое суждение?
– Вы шутите? Я по жизни плетусь дурак дураком, и опыт мой – коллекция глупостей. С какой стати мне его предпочитать?
Баарс улыбнулся значительно: дескать, врешь, голубчик, и я‑то понимаю отчего. Одного мы с тобой поля ягода.
– Типично для закоренелого скептика, не правда ли?
Я затряс головой, изображая возмущение.
– Как же можно путать скептика с циником? Скептик не верит ни в себя, ни в других. А цинику просто на всех наплевать.
– Зыбкое различие, вам не кажется?
– Да наплевать, – отрезал я и пожал плечами.
Ксенофонт Баарс зашелся хохотом, минуту целую выблевывал «ха‑ха‑ха» и «хо‑хо‑хо». Очки даже снял, слезы вытереть. Псих или не псих, а мы точно одного поля ягода. Люблю, когда мои шутки понимают.
– Мистер Мэннинг, я же представляю, насколько абсурдной кажется сказка о мире, который на пять миллиардов лет старше, и о нечеловеческой расе, прикинувшейся ради забавы людьми. Абсурд, безумие – а как иначе? Но если вы подумаете, не поспешите судить, а подумаете, то поймете: ничего удивительного в наших взглядах нет. Люди – всего лишь заблудшее стадо, дети своего же невежества.
Тут я не выдержал.
– Отличное имя для рок‑группы!
– Простите?
– Заблудшие дети невежества!
Я даже представил воочию обложку альбома: сверху – «ЗДН» огромными золотыми буквами, под ними – три ангела, раскуривающих самокрутку. А у сандалий того, который посередине, – толстенький мешочек с травой.

Вспомнив о связи между памятью и сном, мой третий по счету мозгокоп отправил меня к Филиппу Райлу, исследователю снов. Тот захотел выяснить, чем мои кошмары отличаются от снов обычного человека. Оказалось, ничем. Но из всех яйцеголовых, совавших идейки в мою голову, Филипп оказался самым интересным.
Оказывается, сны и есть доказательство иллюзорности окружающей нас действительности. У нас в головах – «процессор миров». Когда бодрствуем и в здравом уме, чувства состыковывают процессор с реальностью. Когда спим, стыковки нет и разум наш плывет сквозь времена, чудеса и возможности. И снится чушь, какую и жене поутру рассказать неловко.
Райл без конца талдычил про равноценность снов и ощущений бодрствования. Дескать, сны и видимое наяву – две стороны одной медали. Он был фанатик «сознательного сна» – когда просыпаешься во сне, понимаешь, что спишь, и управляешь сном. Его студент рассказал мне, что Райл чуть ли не каждую ночь видит сон про «плейбоевскую» вечеринку – хочет и видит. Может, и шутил. Но сдается мне, сказал правду: я никогда таких сонь не встречал, как этот старый козел Райл.
Фанатик он был и «сознательной яви». Якобы можно и наяву проделывать как во сне: прийти, проснувшись, в мир и управлять им. Вроде как медитации и просветления именно это в виду и имеют. Явь, конечно, не совсем сон: нельзя управлять тем, что  случается, но можно влиять на «как случается» и, главное, – «с кем случается».
Говорил, что может свое «я» растворить, растереть, превратиться просто в «аморфный кусок бытия». Иногда выдавал вовсе сумасшедшее, вроде: «Извини, Стол, я сейчас не здесь».
Интересно, каково было его подопытным сонным кроликам сношаться с «аморфным куском бытия»? Сдается мне, или бодрствующий профессор Райл, или «аморфный кусок», разница невелика – все тот же старый вонючий козел.
Если применить Райла к Баарсу, выходит: процессоры в наших головах взломаны, завирусованы, и нам кажется – живем в двадцать первом веке, хотя на дворе невообразимое будущее. Да по сути Баарс проповедовал такую же «просвещенную явь», как старина Райл. Как в песне поется, «шоу должно продолжаться», 1999 год на дворе или пять миллиардов какой‑то.
Но мне на бред со сновидениями и временами трижды плевать. Я знаю мое «здесь и сейчас». Сон оно или нет, но именно в нем случается всякое дерьмо, в нем пропадают красивые девушки вроде Дженнифер Бонжур. В нем их и находят.
К тому же, мне кажется, в «скрытом мире» мой чек к оплате не примут.

Я допил чай.
– Я вот спросить хотел: а вы, часом, не думаете ли, что вдруг Дженнифер… ну… перешла туда, в «скрытый мир»?
– Это возможно, но зависит, хм, от ряда вещей, – ответил Баарс, глянув тревожно.
– Вещей? Каких же? – спросил я, понимая: мистер профессор говорит явно не про мой любимый сорт подгузников.
– Прежде всего от того, жива она или нет.

Спасибо за объяснение – я теперь уверился окончательно: «системщики» – полные и законченные психи, еще полнее, чем показалось сперва. Хотя кто не псих? Как поведал мне милый Артур, все набиты дерьмом под завязку. За единственным исключением в виде меня, конечно.
Посчитав, что с безумными догматами соскочившей с катушек «Системы» все разъяснено и исчерпано, я принялся за события той ночи, когда исчезла Дженнифер. Баарс объявил: он‑де заподозрил неладное, как только Стиви рассказал про звонок Энсона.
– Я никогда их вылазок не одобрял. Понятно, потанцевать хочется. Я не против. Она молода, очень молода. Но почему ей вздумалось ходить пешком? Не пойму. Я постоянно твердил им: небезопасно это.
Теперь убежденность, властность исчезли из его голоса. Заторопился профессор – проскочим неприятное побыстрее. Хоть и абсолютный хозяин здесь, он не может пожать плечами и на все наплевать, как я. Вся ответственность на нем. Власть порождает права и обязанности, а обязанность власти – к неудовольствию многих и многих тиранов – быть ответственной.
Небезопасно… Не забавно ли? Ведь все вокруг: мертвые заводы, похищения, насилия – лишь иллюзии. Как может всемогущий Ксенофонт Баарс бояться иллюзий?
Может, потому Дженнифер и не послушалась. Пусть и отдавшись во власть Баарсу, она злилась и упрямилась. Заставить его поволноваться – чем не способ сравнять счет?
А может, Баарсу надоело терпеть ее упрямство?
Когда я спросил, имела ли она связь с кем‑либо из обитателей Усадьбы, он ответил без колебаний: «Да. Дженнифер была моей любовницей».
Слишком скорый ответ, чересчур краткий. И вполне ожидаемый. Возможно, тревожили профессора вовсе не пешие прогулки, а сами танцы? Глава секты – одно дело. Но ревнивый глава секты… В моей профессии быстро узнаешь: амбиции и жажда власти – первейший и сильнейший мотив ко всяческой гнуси.
– А, очередная влюбленность студентки в профессора!
– Нет!
Ого, впервые удалось его пронять – не удивительно ли, ведь я уже столько раз откровенно хамил.
– Я уверен: по крайней мере, этот слой моей личности влюблен в нее… Да, влюблен.
«Этот слой моей личности»?
Ну, бля!
Да этот парень безумней гребаного шляпника из «Алисы в Стране чудес»!
Как это, влюбиться и одновременно смотреть на себя издали, будто на цацку из магазина сувениров вроде монреальского шарика со снежинками?
Надо признать, завело меня преизрядно, и не потому, что почуял разгадку. Опыт подсказывал: на эту удочку стоило бы клюнуть, пусть приманка и кажется слишком заманчивой. Но меня заворожило безумие. Не сталкивался я ни с чем подобным. И хотя Баарсовы откровения выбили из колеи и разозлили, я продолжал мило улыбаться. Да уж, такое дерьмо запросто из пальца не высосешь!
– Мистер Баарс, скажите мне: возможно, кто‑либо из ваших учеников… э‑э… терял терпение?
– Простите?
– Ну торопился – как джайны в Индии или катары в средневековой Франции. Когда смерть – благо, а мир представляется погрязшим в грехах или вроде того, в общем, извращенным и порочным, появляется желание с ним покончить. К примеру, для вас, «системщиков», смерть разве не что‑то вроде откровения, высшей формы просветления?
– По‑вашему, она совершила самоубийство? – Баарс глянул сурово.
Я покачал головой.
– Нет. Но попробуйте взглянуть с моей стороны. Обстоятельства могут усугубить любую склонность, а люди набиты дерьмом под завязку, мистер Баарс. Суть в том, что от прочих обитателей планеты, мистер Баарс, вас почти ничего не отличает. Вы набиты тем же дерьмом, если не еще худшим. А к этому прибавьте тот милый факт, что для вас смерть – вовсе не такое пугало, как для прочих. К примеру, для меня.
Я улыбнулся мистеру профессору – сладко и безмятежно. А он посмотрел на меня кисло, затем глянул на часы – золотые, шикарные. Знаю, я временами хуже Ленни Брюса – могу чье угодно терпение истощить.
– Простите, мистер Мэннинг, – сказал профессор почти с прежней обаятельной непринужденностью, растянув губы в улыбке. – Через пару минут у меня следующий семинар. У верен, мы еще сможем плодотворно пообщаться.
Поразительно, сколько условностей окружает даже простейшие отношения. Профессор поднялся с места, и мне только и осталось собезьянничать: встать да пойти следом.
Он заметил на прощанье:
– Если вам кажется, что за исчезновениями красивых девушек всегда скрываются обезумевшие любовники, посмотрите внимательней по сторонам. Раддик – непростой город.
И что, по‑вашему, следует из такого разговора? Вот же, мать его!
Парень свихнутый. На полную катушку. И прекрасно это понимает. Я психов навидался, даже рассказы слышал про то, как оно чувствуется при воспарении души и произрастании крыльев из рук. Почти без исключения психи убеждены в своем здравомыслии и считают себя уравновешенней президентской жены. Но Баарс‑то понимает: псих он. Хуже того, еще этим и наслаждается, будто безумия и добивался ради духовного прогресса или еще какой херни в том же роде.
И чем больше я про него думал, тем больше ужасался. Силы небесные, да он не просто псих, он – счастливый псих! Меня тошнит от счастливцев, а в особенности от тех, кто счастлив как раз в то время, когда бесследно пропадают их любовницы.
Профессор проводил меня до машины, развлекая по пути рассказами о недавних переделках и ремонте, про дубовые поручни и прочую дребедень в том же духе. Буквально всё сделали замечательные местные мастера, надо же. Я заметил ехидно: должно быть, барахолка в Раддике процветает.
Хотя профессор ничего не ответил, в его улыбке явственно прочиталось: «А не шел бы ты куда подальше?»
Усевшись в «фольк», я откинул сиденье и скрутил тоненькую самокрутку. Все помнил в точности, как обычно. Но если прокручивать разговор не сразу же после него, клубок воспоминаний не разматывается с обычной скоростью, не открываются нужные детали, заваленные кучей впечатлений.
Я пялился в ветровое стекло, но видел несчастную Агату, обложенную одеялами.
– Мистер Мэннинг, вам не дурно?
– Нет, – соврал я.
А ведь Агата – отнюдь не только иллюстрация к проповеди. Баарс хотел подтолкнуть к пониманию их веры. Показать, как чужак может принять их спокойную доброжелательность за сочувствие, за желание искупить вину. Баарс знал: в связи с Дженнифер придется сознаться, а это автоматически сделает его главным подозреваемым, в особенности учитывая странное безразличие к судьбе девушки. Агата – способ вставить заглушку, прежде чем сигнал тревоги сработает.
Заодно и неплохой образчик вербовочных методов Баарса. Предъяви внезапно нечто шокирующее эмоционально уязвимым людям, заставь лгать и изворачиваться, скрывая свое потрясение, пряча смущение, – как вынудил меня. А затем уцепись за мелкую ложь, потяни, заставь слушать, раскрыть себя. Этот тип не просто верил в невообразимую древность мира – он убедил в ней умных людей. Да уж, повод поразмыслить…
Злой гений в действии.
Я откинулся на спинку сиденья, попыхивая самокруткой, вдыхая с наслаждением дым – вязкий, горячий, оставляющий маслянистый привкус на языке. Закрыл глаза, выпуская на волю подсознание. Вы не представляете, насколько мало наш рассудок выбирает из увиденного, насколько мало замечает. Но моя‑то память держит все.
Перед глазами всплыли сверкающие фарфоровые чашки, парок над чаем.
– А после школы перечитывали «Винни Пуха»?
– Конечно нет.
– А почему?
– Глупая книжка. Понравиться может только дебилам и маленьким детям.
– Именно! – воскликнул Баарс.
Вот он, ключ к его тактике: подталкивать к ответам, которые понимает лишь он сам. Любопытно, это для всех сектантских гуру типично или только для Баарса?
– Не понимаю вас…
Он улыбнулся – именно этого признания он и добивался.
– Иногда для понимания требуется невежество.
– Я все равно не понимаю.
– Наши жизни в определенном смысле – рассказ наподобие «Винни Пуха» или «Красной Шапочки». Их можно понять и принять лишь с такой точки зрения, откуда многое не видно и неизвестно.
– И что вы этим хотите сказать?
– Что все видимое вами – нереально.
Ну, бля. Вот тогда меня пробило на страх – будто дно из‑под ног ушло. Я перехватил самокрутку большим и указательным пальцами, всосал дым. И в то же самое время я сидел в кресле перед профессором Баарсом и глядел на него будто на диковинного зверя.
– А вы знаете точку, с какой виден ваш правдивый мир?
Как подозрительно он кивнул, настороженно, что ли. До сих пор он меня воспринимал просто как неглупого, забавного партнера для пикировки – любимого профессорского занятия. До сих пор он не видел во мне угрозы.
– Именно! Истинную систему отсчета, в которой мир предстает настоящим. Мы называем настоящий мир «скрытым».
Угу – и тон другой, и прищурился.
– Значит, по вашим словам, вы – просто обыкновенный верующий, по‑своему увидевший Бога?
– Да! Именно!
Баарс расхохотался. Очень натурально. Но все‑таки фальшиво, фальшиво насквозь.
– Но вы же не зовете себя ни христианами, ни буддистами. Так в чем же отличие?
– В том, что истинная система отсчета есть! Она существует – я был в ней, я смотрел, я увидел! Я пересек Лакуну, я увидел этот мир, я ступал по нему. Я знаю!
Напугал я его. А может, попросту достал приставучестью и хамством – я это умею. Здесь, в Усадьбе, он бог и царь – и тут заявляюсь я: острю, нарываюсь, расспрашиваю.
А хуже всего – напоминаю. Ведь его царство совсем маленькое. А он сам – такой же унылый, беспомощный тип, как и большинство из нас.
Я выпрямился, моргая, купаясь в кайфе, а перед глазами встала комната Агаты, аппарат жужжит, и зал перед комнатой, и мы с Баарсом идем по нему.
– Представьте себе общество, живущее лишь для себя, не имеющее ни признаваемого всеми смысла, ни назначения, где ничего не считается важным и все признается равно допустимым. Представьте общество, оценивающее все крайности и обыденности человеческой жизни, от убийств и насилий до ежедневного сна и испражнения, так же, как гурман оценивает блюда в ресторанном меню, – как предметы потребления, и не более того…
Из всех профессорских откровений зацепило по‑настоящему лишь это, но совсем не из‑за связи с делом. Я снова и снова прокручивал ленту памяти, млея, будто мальчишка над картинкой с голой женщиной.
Жаль, многого не спросил. Как же они «пересекают Лакуну»? Чем они вызывают галлюцинации? Не иначе, наркотиками. Об заклад бьюсь, Баарс устроил нечто в духе Тимоти Лири.
Случайное облачко закрыло солнце, и я вдруг заметил: напротив моей машины – окно, а в комнате за ним сидит Стиви за большим пустым столом. Откинулся на спинку кресла в удобной позе и глазеет на меня с совиной флегматичной настырностью.
A‑а, злобный приспешник злого гения.
Уставившись на него в ответ, я дососал самокрутку и выщелкнул окурок в окно. Завел «гольф» и, ухмыльнувшись, показал придурку средний палец.
Вот же мудак.

Дорожка шестая
ЖАРЕНАЯ КАРТОШКА – ПО КУСОЧКУ ЗАРАЗ

Она шагнула в ресторан, и в голове моей включились «Максим» с «Плейбоем».
Ее звали Молли Модано, и в город этот она не помещалась. Все в ней прямо кричало: девушка из Калифорнии – и это в наш‑то век, когда приметы, признаки и географические свойства размазаны и стерты. Да я на «фольксваген» мой поспорил бы – точно из Калифорнии.
Тогда только начало смеркаться, и я рискнул перебраться пешком через четырехполосное шоссе в ресторан напротив мотеля. Нелегко соблюсти мужское достоинство, перебегая улицу, – не легче, чем выглядеть крутым, стоя перед контролем в аэропорту. Забегаловка называлась «Случайная встреча» – здоровенными неоновыми буквами по фасаду. Но привлек меня лозунг на стенде с меню – выписанное флуоресцентной краской: «Ешь или съедят!»
Я зашел, уселся, притворился, будто изучаю меню, помешивая кофе и звякая притом ложечкой, и тут явилась она – чудо с гордо торчащими сиськами.
Вы уже, наверное, поняли: я бабник. Всегда падок на мягкое. Сплошной Голливуд – охотник за свежатинкой.
Я времени не теряю. Она еще присесть не успела – я уже встал. Я давно открыл: главное, успеть раньше официантки. А может, это у меня примета такая, из фольклора ходоков?
– Вы разрешите?
Она вздрогнула, посмотрела и произнесла:
– Ф‑фу.
– Ф‑фу? Но я даже плащ еще не расстегнул!
У всех красоток заготовлены отлупы для типов вроде меня. Одни посылают на три буквы, прямо и откровенно. Другие, которые злее и изощреннее или просто хорошо воспитанные, находят способы потоньше и поизящнее. Одна прелестная цыпочка даже протянула мне горсть мелочи, будто я попрошайничать к ней подошел!
Молли же отчаянно старалась быть вежливой.
– Извините, но я вас не знаю.
– Не знаете, но сочли возможным с налету нагрубить?
– Увы, я люблю судить по первому впечатлению.
Ну я‑то на свои первые впечатления не жаловался: выглядела девочка на все сто. Узкие бедра, плоский животик, высокая грудь под ненужным ей лифчиком. Мальчишечья мускулистая стройность и самый сок женственности, как у ярких, с рыжинкой, блондинок вроде Миа Фэрроу или Гвинет Пэлтроу. Если учесть, что я – помесь Брэда Питта с Сатаной, лучшей пары не сыскать.
– А я‑то думал, первые впечатления – мой единственный козырь.
Поверьте мне: выгляжу я действительно на ура, а солнечной улыбкой способен растопить даже ледяную злобу. Молли окинула меня взглядом – будто паспорт проверила – и рассмеялась эдаким игривым девичьим смешком. Дескать, мерзавец ведь, вижу, но симпатичный мерзавец.
– Бедный вы страдалец!
– Бедный – это да, но насчет страдальца не согласен. Сейчас я счастлив, – объявил я, усаживаясь напротив.

Чтоб вы знали: сексистом меня называли шестьдесят девять раз. И не случайно.
По сути, я и есть сексист, в том смысле, в каком играющего на виолончели зовут виолончелистом. Я ЛЮБЛЮ СЕКС! Мне дай волю – я бы любился, любился и любился. И когда я говорю «секс» – это не милые потягушки с женой на диване, это настоящий жесткий трах, какой – знают только любители колбаситься под дурью.
Такой, что, попробовавши раз, уже никогда не забудешь.
Одна из подружек как‑то преподнесла всю мою суть на тарелочке с голубой каемочкой. Джойс Пеннингтон, системный аналитик. Ее все почему‑то звали Джимми. Из шестидесяти девяти определений меня сексистом семь (целых одиннадцать процентов!) принадлежат ей. Кстати, меня девятнадцать раз определяли и «нарциссистом», причем Джимми – целых девять раз. Но это другая история.
Первых четыре «сексиста» я проигнорировал. Ну сексист и сексист. Когда часто слышишь оскорбление, оно больше не язвит. Но на пятый раз почему‑то меня взорвало, и я спокойно, размеренно выдал все мои соображения о любви, сексе и прочем. Ёш твою мать, это же биология! Надо – и занимаешься. Разве проголодаться грешно? А срать? Неужто опорожнять кишечник – тоже срамное фашистское непотребство?
– А разве убийство – не биологическая потребность? – спросила она.
И рассмеялась – будто на дюйм член мне обкорнала. Знаете, этот дерьмовый женский смешок, какой часто слышишь в сериальчике «Секс в большом городе». Снисходительный, щадящий: ну, мужики ведь тоже божьи твари, пусть умом обиженные, но мы их любим. Так над собачкой посмеиваются. Ах ты, мой песик! А ну сидеть! Плохая собака, плохая!
– Бедный Стол, – сообщила, отсмеявшись. – Разве ты можешь относиться к женщинам как к равным, если видишь в них только дырку, в которую можно пристроить своего дружка?
Я смотрел, шевеля губами.
– Так как же ты к ним относишься?
Я сказал как. Якобы всю жизнь член – единственный мой предмет гордости. Сношаться – только к этому я по‑настоящему способен. Пожизненный костыль, компенсация за то, что я такой неудачник, совсем никто меня не любит. Чмо, в общем. Охохонюшки. И еще полтонны белиберды – лишь бы давала.
Она и давала – пока не раскусила. Разоблачение произошло 4 июля 2002 года. Умная девчонка была эта Джимми. И патриотичная.
Знаете, я ходок не из последних. Ведя счет с четырнадцати лет, я имел по меньшей мере пятьсот пятьдесят восемь женщин. Может, и больше, если считать ночи, когда напивался до беспамятства. Впечатляет, правда? А ведь я не какая‑нибудь рок‑звезда. Вот и дилемма: как я могу не видеть в женщинах только дырку для члена, если женщины так хотят быть дыркой для члена?
Ну, вы серьезно гляньте. Я понимаю: такая неразборчивость при трахании – и грех, и проблема, и чуть ли не болезнь. И мешает она установлению взрослых, зрелых отношений с изрядной частью мирового населения, а именно с красотками. И чем старше я, тем разнузданнее и никчемней. Если уж выкладывать начистоту, сознаюсь: когда Бонжуры дали мне фото «мертвой Дженнифер», мысли мои были сугубо греховны. А когда я лазил по ее страничке в «Facebook», втайне надеялся отыскать фото с какой‑нибудь вечеринки, где Дженнифер пьяненькая и полуголая.
Тут ничего не поделаешь. Горбатого могила исправит. К тому же, как говорил мой второй психоаналитик, у меня есть беды и посерьезнее. К примеру, я в самом деле верю, что меня никто не любит.

Я разговорился с Молли. У нее была странная птичья манера – смотреть боком. Внимательно, сосредоточенно, но ни в коем случае не в глаза собеседника. Будто в компьютерной игре: кликнуть выше, ниже, но только не на мишень.
Забавная привычка – от таких не избавишься, сколько над собой ни мучайся. Вроде обыкновения не показывать зубы при смехе.
Очень возбуждающая привычка.
Молли была журналисткой «Питтсбург пост газетт» и называла ее «Пи‑Джи». Нет, не совсем настоящий журналист, скорее фрилансер, но с надеждами прорваться в большую журналистику, написав звездный репортаж – вы представьте себе! – об исчезновении Дженнифер Бонжур.
Упс! В самую точку. Наш мир – невероятная куча случайного дерьма. Потому счастливые случайности неизбежны. Иногда земля становится до невозможности тесной – и отлично!
– Шанс всей жизни, – заключил я.
Она скривилась.
– Знаю: это звучит ужасно. Но ведь если подумать… я же помогаю ее найти, правда? – Сама себя убеждает, но получается не слишком.
– Мертвые не потеют, – сообщил я, ухмыляясь. – И вам не стоит.
Когда женщину встречаешь впервые, она – загадка, таинственное чудо природы. Конечно, у нее и жизнь своя, и куча народу в этой жизни: друзья, семья, любовники. Но, честно говоря, мне на них наплевать. Звучит не ахти, согласен – будто у меня лишь трах на уме. Думаю, оно так и есть. И даже хуже.
Припомните: я ничего не забываю, поэтому со мной невозможно надолго поладить. Чем дольше я с человеком, тем меньше вижу в нем человека и больше – бессмысленных, механических повторений.
Вот почему любовь для меня – ядовитое зелье. Разбитое сердце саднит и ноет, не дает покоя, а я не забываю боли. Чтобы жить нормально, нужно либо целомудрие блюсти, как гребаный святоша, либо трахаться, как оголтелый кобель. Что бы вы выбрали?
– А зачем же вы явились в процветающий мегаполис по имени Раддик? – осведомилась Молли.
Я улыбнулся лучшей моей улыбкой: чуть устало, но очень, очень красноречиво – хоть сейчас на рекламный плакат бурбона. Улыбка, так и вопящая в глаза: детка, сегодня мы покувыркаемся! Зубы – лучшая визитная карточка здоровья. У меня они сияют жемчужно.
– Шанс всей жизни, – поведал я.
Моя голливудская наружность – крючок, ну а «мертвая Дженнифер» сработала наживкой. Как только описал несчастных Бонжуров, понял: я – первая журналистская удача бедняжки Молли. Ее изначальное «ах, еще один приставала» рассеялось без следа и сменилось живым интересом. Но после пяти минут интенсивных расспросов я засомневался: и кому ж повезло больше, мне или ей? И насчет «покувыркаемся» возникли сомнения. Для красотки Молли Модано я поначалу был очередным домогающимся засранцем, затем благополучно перешел в возможные спутники ночных удовольствий, но вдруг сделался источником информации, а его нужно холить и лелеять. Я проклял себя за глупость. Почему не соврал, башка твоя стоеросовая? Наверняка в дурацком учебнике по журналистике, запиханном в клозет, у красотки Молли написано: «Никогда, ни в коем случае не трахайся со своими источниками информации!»
Кодекс профессиональной чести, бля.
Глаза мои остекленели, и я выдохнул в отчаянии: «Ну, чтоб мне провалиться!»
– В котором часу вы завтракаете? – мило спросила она.

Когда стучат в дверь мотеля, всегда тревожно. Огромное преимущество мотеля по сравнению с отелем – двери выводят наружу, как в своем доме. Но оттого комнаты мотеля и открыты всем опасностям внешнего мира – как свой дом. В отеле все под контролем, ты защищен и спрятан. В дорогих и комфортабельных с тобой нянчатся, будто с яйцом Фаберже. Внешний мир становится беззвучным мельтешением за тонированным стеклом – как в зоопарке.
Первая мысль – вытащить ствол из саквояжа. Вторая: тьфу ты, понятно же, кто это.
– Привет, Молли! – объявил я, открывая.
Фасад мотеля освещался, мягко говоря, скудно, свет шел лишь из моей комнаты. Потому я заметил не сразу. Глядел на ее теплое, светлое лицо, чуть не облизываясь. И вдруг: да она же плачет!
Вот бля!
– Я, конечно, знаю… в общем, понимаю, как оно… происходит.
– Как происходит?
Мой бог, ее что, на электрический стул тащат?
Она сглотнула, моргнула. И мгновенно вытерла слезу, покатившуюся по левой щеке. Ну и реакция – старина Шон О’Мэй, мой тренер по рукоприкладству (помимо прочего), позавидовал бы.
– Я имею в виду, что понимаю, чего ты ждешь, и я…
Бедная, глаза бегают, но бьюсь об заклад: на кровати взгляд ее слегка подзадержался.
– Молли, в чем дело?
Склонила голову, будто под тяжестью роскошной гривки, улыбнулась смущенно, и у меня сразу заныло все – от сердца до колен. Сладко так заныло. Знакомое чувство.
– Знаешь, я ведь, наверное, согласилась бы… ты симпатичный, а я, – она сглотнула снова, – я… в общем, давно уже не… ты понимаешь, да?
– Молли! – выдохнул я сурово и нежно.
– Я знаю, сейчас я выгляжу, в общем, выгляжу как…
– Молли!
– Что? – Она встрепенулась.
– Ты поедешь со мной завтра – расследовать?
Любая сделка с прессой – договор с дьяволом. Сначала все отлично, потом – сто бед на задницу. Я в этом на войне убедился. Если добьешься успеха – слетятся сотнями, умные, энергичные и совершенно беспардонные, и все примутся строчить, переваривать, преподносить по‑своему, извращать и причесывать. Журналисты – профессиональные мерзавцы. Дело у них такое – головы людские забивать дерьмом, а нет дерьма хуже, чем правда. Внимание прессы разденет вас, прикончит и изжарит, даже если вам и плевать на вещи вроде чести и репутации и карьера ваша политики не касается. А затем газетчики преподнесут вас на тарелочке толпе. Она обожает козлов отпущения.
И козлом таким может стать кто угодно.
Молли вперилась в меня недоверчиво, будто хотела распознать все мужские подвохи с одного взгляда. Наконец сдалась. Пожала плечами – картинно так, фальшиво – и пролепетала по‑детски: «Да, конечно».
Я приступил к закрытию дверей. На полпути сообщил, глядя из щели шириной в локоть: «Встретимся за завтраком в десять».
Я прирожденная сова.

Той ночью ко мне пришел кошмар. Я много курю и обычно снов не вижу. Хотя божья травка не оказывает нейротоксического действия, она влияет на ток крови через мозг и, как следствие, на сны хронических курильщиков вроде меня. Приятный побочный эффект.
Кошмар прилетел лютый. Приснилось: я проснулся, бодренький и свеженький, и секу все вокруг не хуже вратаря в овертайме. Вскочил – и увидел его,  глядящего сквозь пелену табачного дыма. Увидел старого приятеля, сослуживца, наставника во всяком насилии: Шона О’Мэя.
Его историю я приберегу для другого курса психотерапии.
Сидел он в кресле у стола, откинувшись на спинку, вытянув ноги в сапогах из змеиной кожи, между ними – черная спортивная сумка. Волосы выкрашены в оранжевый, зачесаны назад, как в старые добрые времена. Глаза пронзительные, крохотные настолько, что казались сплошь черными. И фирменная сигарета свисала, приклеившись к углу рта, растянутого в фирменной ухмылке а‑ля Микки Рурк. Шон О’Мэй не любил показывать зубы, улыбаясь, – они у него были странно маленькие, совсем детские.
– Ну‑у, – загнусавил Шон. – Столик, и что же ты мне скажешь?
Я заморгал, огорошенный.
– Ты же умер! – выдохнул наконец.
Шон фыркнул, глубоко затянулся.
– Угу, – подтвердил, вынув двумя пальцами сигарету изо рта, выдыхая дым. – Ну‑у, ты же знаешь, как оно бывает…
И тут я заметил: сигарета его была раскурена с обоих концов! Шон снова вставил ее в рот, готовясь затянуться, и мне показалось: я слышу, как шипят, соприкасаясь с раскаленным углем, его губы.
– Смерть смерти рознь – это как посмотреть.
Я сидел, оцепенев от ужаса, а он посматривал насмешливо. Гаденький у него взгляд. Будто смеется все время.
– А это что? – спросил я наконец, показывая на сумку.
– Хороший вопрос.
Улыбнулся, сощурился – дым в глаза лез – и потянул за молнию. Глянул в черный открывшийся зев, покачал головой, медленно, как южане обычно делают, демонстрируя отвращение. Шон вырос в Чаттануге, штат Теннесси, и пить «Джек Дэниелс» начал с девяти лет. Папаша его работал как раз на дэниелсовой винокурне.
– Ох ты дерьмо! – сказал, качая головой в облаке синеватого дыма. – Всю попортили.
– Всю? – повторил я в ужасе.
– Говенное дело. Мясо мясом.
– Кто?
Он так кривился, будто ему руку выкручивали.
– А то не знаешь? Мертвая Дженнифер!
Я редко вижу сны, но когда вижу – это имя частый гость до сих пор. У меня скверные, погибельные сны – как все, оставшееся от войны.
Я проснулся по‑настоящему. Вскочил, зашарил по тумбочке, нащупывая сигареты и зажигалку. Закурил в темноте, глядя на оранжевый раскаленный уголек над тенью руки.
И думал: каково это – поджечь мир и изнутри, и снаружи?

Среда 

Почти всем весна нравится – за исключением отдельных мутантов, обожающих зиму и дохнущих от рака, когда она кончается. Я весну очень люблю, но по особым причинам. Большинству нравится, когда отступают холода и просыпается зелень. А я люблю, когда показывается все скрытое снегом дерьмо, от размокших бумажных стаканчиков до кучек собачьего кала.
Зима – время забыться. Весна – время памяти во всем ее роскошном уродстве. Весна напоминает мне меня. Забавно, правда?
С какой стати разговоры про зиму и весну среди сухого пенсильванского лета? А с той, что для меня Раддик – застывший город, замерший в зимней тишине. Его бы разморозить.
Завтрак прошел скучно. Молли пыталась начать разговор, но я по утрам обостренно неприятен, и болтовню ни о чем со мной лучше не затевать. Мне надо заправиться кофеином. Лошадиной дозой.
Объяснять я Молли ничего не стал. Дал в руки карту, усадил в рокочущий «фольк» и велел работать штурманом. Поколесил в окрестностях Усадьбы «системщиков», пригляделся и приступил. Припарковался стратегически выгодно, на самом углу, взял распечатанные Кимберли плакаты с фото мертвой Дженнифер – того самого фото, выданного Бонжурами, – и начал обход. От двери к двери, с озадаченной шатенкой по пятам, с официальненькой такой папочкой в руках, с конвертиком. Эдакий клерк при гроссбухе.
– Добрый день, мэм. Извините за беспокойство. Я собираю деньги в пользу семейства Бонжур, чтобы помочь им оплатить частного сыщика для расследования исчезновения их дочери.
– Ох, да, да. Я в новостях видела. Это ужасно, ужасно!
После чего я обычным манером завожу разговор.
Так я практикую размораживание городов – весеннюю оттепель.

– Да что ж ты делаешь? – возопила наконец Молли пронзительно.
Странно: так спокойно все прошло, а когда вернулись в машину и я принялся перегружать добычу из конверта в тощий бумажник, ее проняло вдруг.
– Совмещаю приятное с полезным, – ответил я, подсчитывая добычу.
Сто семьдесят четыре бакса – неплохо для утра.
– Тебе раньше не приходилось заниматься ничем подобным?
– Чем заниматься? Чем? Да это же бессмысленно!
– Для тебя – возможно.
На ее лице появилась гримаса, мною классифицируемая как «типичное женское отвращение». Когда ничего не забываешь, удобно классифицировать, раскладывать мир по полочкам. Я ж могу точно описать, взвесить и оценить даже то, что вы считаете мимолетным и неуловимым. И выражения лица, и вздохи, подмеченные и тут же забытые вами, для меня солидные явления природы, узнаваемые и повсеместные. Настолько значимые и узнаваемые, что я временами и человека за ними не вижу.
«Типичное женское отвращение» – деликатная, но мощная смесь нетерпения, отчаяния и раздражения. Дескать, за что мне все это и как таких свиней (мужчин, то бишь) можно терпеть и любить, а ведь терпишь и любишь. «Типичное женское отвращение» – старый мой знакомец. Я даже не удержался и ляпнул, улыбаясь: «Ну, как поживаешь?»
Спугнул. Знакомец исчез, сменившись другим старым приятелем – «нетипичной растерянной злобой». Глаза чуть ли не до белков закатились, лицо – будто тарелку ляснула об пол, крича что‑то вроде: «Спрячь нож, придурок!»
– Как поживаю? Как я поживаю?! Да я поддалась психопату, сделавшему меня пособником мошенничества! И как, по‑твоему, я могу поживать?!
Ох уж эти шатенки!
– Мошенничества? Я всегда так работаю по пропавшим.
– Эта милая процедура у тебя называется «поиском информации»?
Странно, но сарказм меня зацепил. Я редко бываю понят, да и колкостями не удивить, привык. Но от этого они не становятся приятней.
– Да, поиск информации. Неплохое определение. Не хуже прочих.
– Где ж тогда твой диктофон? Где блокнот с заметками?
Я картинно усмехнулся и постучал пальцем по лбу.
– Боже мой! – сказала, будто лох, который подписал все бумаги и только после этого начал соображать, что его кинули.
– Серьезно – я не забываю ничего.
– Да ну?
Дескать, ври‑ври, да не завирайся.
Я покачал головой, потянулся за сиденье, достать из рюкзачка самокрутку. Столько старых друзей пожаловало – повод устроить вечеринку. Молли окаменела от ужаса, я закурил, затянулся глубоко и сладострастно.
– Не веришь? – просипел, стараясь не выпустить драгоценный дым.
– Нет, мистер Апостол, я вам не верю.
Мои мозги поплыли, качаясь, по сладкому морю травки, и я с наслаждением продемонстрировал свои способности. Задумайтесь, ведь забавная штука: когда вам запись разговора крутят и вы узнаете – да, именно так я и говорил! – ведь откуда‑то это узнавание всплывает. Вопрос: откуда?
Я вспоминал имена, адреса, затем пересказывал разговор. Даже изобразил, как престарелая миссис Тоес подняла палец, якобы наставительно, а на деле прикрывая оволосение под носом, и как Большой Джон Рекки постоянно кивал, будто соглашаясь с каждым словом.
Молли остолбенела. Хотя, пожалуй, «остолбенела» – слишком слабо сказано для описания выражения ее лица.
Я изобразил улыбку утомленного суетой сверхчеловека, картинно постучал пальцем по виску.
– Зря ты так изумляешься, – заметил я. – Лучше подожди, пока я член достану.
Это я серьезно, кстати.
Она заржала. Как‑то по‑кобылячьи слишком, на мой вкус. Но заразительно и симпатично. В общем, я решил: Молли Модано мне нравится.
Разбирается она в мужчинах.

Затем посыпались вопросы. Миллион. Все они так, когда узнают. Молли забавно крутила головой при разговоре, словно в мультипликации, туда‑сюда, и не кивок, и не покачивание – что‑то среднее. А глаза ее поблескивали синевой и зеленью.
Расспросы не прекращались. Тут была и череда: «Неужели правда, все‑все?» И парочка: «Ах, мои мозги – такое решето!» И неизбежное: «Круто!» На что я отвечал стандартно: «Не очень».
– Боже ж мой! – вдруг охнула. – Да ты ведь слышал уже все эти глупые вопросы! Миллион раз, наверное? Ничего не забывать… небось кажутся такими избитыми… все разговоры с людьми…
И еще один старый приятель женского пола: «слезливая жалость», смешанная с душераздирающей дозой «чисто женского сочувствия».
– Неудивительно, – пробормотала Молли, отвернувшись. – Вот же черт!
Я тем временем поворачивал, ехал, сигналил и снова поворачивал. Молча – кое‑кого из старых приятелей лучше не приветствовать.

Когда обходишь дома посреди рабочего дня, ожидаешь найти большинство дверей закрытыми. Но на удивление много людей сидят дома. Как они зарабатывают на жизнь – вселенская тайна. Должно быть, государство щедро раздает пособия. По инвалидности, по безработице. А еще страховка, алименты. И хакерство.
Ожидаешь и хамства – как же иначе со слоняющимися от двери к двери, выпрашивающими? Презренный ведь народишко. Однако же нет: на удивление многие домоседы искренне радуются, обнаружив попрошайку у своих дверей. Наверное, скучно донельзя валяться в одиночестве весь день на кушетке, скребя в паху.
Все они щурятся. Почти все откашливаются – долго ни с кем уже не говорили, надо прочистить горло. Большинство в домашнем, удобном, хотя поразительное количество разодето в пух и прах непонятно зачем. Запущенная щетина на подбородках. Изобильная поросль под мышками. Странноватый запашок из холодильников. «Нинтендо» на столе в гостиной, поставленная на паузу. Кто‑то вежлив, кто‑то груб. Некоторые равнодушны, другие не скрывают злобы. Один парнишка вышел с винтовкой – нам стало не по себе. А когда еще и смотрит, будто ты с другой планеты прилетел, – можно и в штаны наделать.
Когда в следующий раз поедете через свой квартал, осмотритесь внимательней, узрите сумасшедших, живущих рядом с вами. Их множество. Я не засранец Баарс, определить будущее человечества не умею. Но точно знаю, у какой его части будущего нет.
Молли в особенности удивило, сколько людей вовсе не слышали про Дженнифер Бонжур. Я‑то не удивился. Мне и раньше приходилось разыскивать людей, и я уяснил: немалая часть населения не обращает внимания на местную жизнь. Если и сподобятся выбраться из мира интернет‑игр, мыльных опер и ужастиков, то сидят, уставившись в мировые новости, наслаждаясь скандалами и бурями, разразившимися за тридевять земель. События за стенкой их не интересуют вовсе.
Впрочем, я такой же.
Молли злилась – к чему время тратить? Я же мучился сомнениями – не то чтобы сильно, плевать мне три раза, но времени и в самом деле уходило много. Зато денег прибывало. А у меня финансовый кризис: пару недель тому назад профукал десяток кусков в Атлантик‑Сити, не говоря уже про хроническое пристрастие к массажным салонам. Паршивые деньгососы.
Трагические новости как пончики – есть нужно свежими.
Думаю, люди вроде Молли кивнут понимающе: чего только не насмотришься, на каких только типов не наглядишься, занимаясь сыском. Разнообразие – для кого угодно, кроме меня. По мне, так люди до жути одинаковые, различий не больше, чем между их домами и палисадниками. Кажется, дистанция огромного размера между непомерно ожиревшей домохозяйкой с кремовой маской на лице и тощим тинейджером с перманентной эрекцией, но такое впечатление возникает, лишь если не учитывать все переходные стадии. Я‑то их не забываю. Думаю, я на людей смотрю как кинолог на собак: подмечаю мелкие различия, но безошибочно определяю одну и ту же породу.
Да уж, бля: смотреть на людей – на редкость унылое занятие. Одно и то же навязчивое, маниакальное желание убежать от хлопот, бед и неприятностей. Это среда виновата или повальный обсессивный психоз?
Впрочем, по‑настоящему я потратил время лишь на тех, кто видел Дженнифер незадолго до исчезновения. Например, на кассиршу местного супермаркета, несколько раз Дженнифер обслуживавшую, – «системщики» каждую неделю являлись обновить запасы. «Честно говоря, всегда казалось: очень уж она, понимаете, нос задирает» – вот как.
Поговорил еще с изможденной, древней свидетельницей Иеговы, пытавшейся как‑то с утречка спасти душу Дженнифер за десертом в кафе.
– Знаете, что она мне сказала? – возопила эта старая сука, вручая мне подозрительно зеленоватый четвертак. – Люди переросли спасение. Переросли спасение души!
Поболтал с вьетнамским ветераном, любившим тайком поглазеть на Дженнифер в общественной библиотеке, куда можно въехать на инвалидной коляске. Он вздохнул: «Эх, если б дочка у меня была…»
Кое‑кто хоть и плевался, и ворчал, но скрыть не мог: нравится за просто так прикоснуться к настоящей, не из пальца высосанной тайне.
Гребаное захолустье.
Буквально все расспрашивали про расследование. Я врал без устали: почти ничего не известно, но все подозревают «системщиков». Отзывались одинаково. С одной стороны спектра: «Ну, это, во что они там верят?» С другой – прямое обвинение в двуличии и мошенничестве.
Фил «Пилюлька» Конрой с Инкерман‑стрит, 93, спросил, не доводилось ли мне слышать о погромах.
– Скажу тебе, паря, – хрюкнул, выдохнув перегар. – Погромы нам нужны. За все им выдать… Этой стране нужны погромы!
Конечно, подлец мне ни цента не дал.
Общее мнение: «Система» – это синдром беспорядка, тяжкой социальной хвори. Бедная Америка выбралась утром из постели и обнаружила чирей на прежде белоснежной коже. И где наш клерасил? Кто, бля, смотрит за духовным здоровьем нации?

И еще: дескать, не только духовные ориентиры потеряли, но и ослабли. Пропал боевой дух прежней могучей Америки.
Конечно, никто толком не понимал, во что верят «системщики», но все знали твердо: верят неправильно.
В уши лились тонны однообразной бредятины, рефлекторных реакций мозга на внешний раздражитель, а я все кивал, кивал. Роднился с нищими духом, ибо их есть Царствие Небесное.
Вдруг понял, отчего Баарс показал мне Агату. Он‑то уж ясно понимает, против какого течения плывет.
Еретики обречены на сожжение – если не в настоящем чадном пламени, то уж, во всяком случае, в воображаемом.

Молли буквально источала раздражение: девичью совесть оскорбило мошенничество, пусть и настолько мелкое, простодушное. Но спорить готов: недавний мой выпендреж подействовал, и еще как! Ах, что за глубины во мне, шальная журналюшка с налету не постигнет. Интерес – вот что произросло в нашей Молли и выглядывало украдкой, искоса.
А еще – уважение.
За ужином мы обсудили прошедший день, усталые, сбившие ноги, – и потому говорили коротко и по делу. Усталость помогает убрать лишние слова и жесты, пока вообще не отбирает желание говорить. Сидишь, умозаключаешь спокойно и взвешенно, будто вулканец из «Звездного пути». Обсудил одно, взялся за другое, ни обид, ни похоти. Разумеется, не без выпендрежа: то стерпел глупость собеседника, то умозаключил хорошо и горд собой, то любезностью щегольнул – но это же так по‑человечески, надо ж нам быть лучше других.
– И что ты об этом думаешь? – спросил я, моргая на флуоресцентную лампу.
– Не по себе мне.
– Отчего же?
– Куда бы мы ни приходили, я все прислушивалась – вдруг крик, или стон, или еще что… Должна же она где‑то быть, в чьем‑нибудь подвале. Да в чьем угодно. Прямо навязчивая идея: я все прислушивалась, воображала. Не могла остановиться.
Описывала милая Молли типичную реакцию, естественное сношение нормального воображения со здравым рассудком. От нормальности меня тянет на хамство, и потому я предпочел смолчать.
– Как насчет Фила Пилюльки? – спросила она, чтоб нарушить повисшее неловкое молчание. – Что ты про него думаешь?
– По поводу портрета Раша Лимбо на его белье?
– Ты же понимаешь, о чем я, – улыбнулась устало. – О погромах. Мой бог, погромы! Парень, одобряющий гонения на целый народ, вполне мог быть не против наказания одинокой женщины… в особенности такой красивой, как Дженнифер Бонжур.
Да уж, понимаю. У меня завалялась пара воспоминаний о войне в Персидском заливе. Я бы кучу баксов отвалил, чтобы их стереть. В нашей команде был тип по кличке Майонез – от него всегда пахло гамбургером. Он слишком буквально понимал термин «силы специального назначения». Любил силой. А молодые и красивые на удивление часто дают повод ее применить.
– He‑а, – ответил я, постаравшись загнать воспоминания подальше. – Вряд ли стоит его подозревать. Как только парень вываливает тебе свою кличку – его можно списывать. Это от нерешительности, неуверенности в себе. Кто бы ни сцапал Дженнифер – если вообще сцапал, конечно, – он хладнокровней крокодила. Мешки с жиром вроде Фила на такое не способны.
– Некоторые способны. Уж поверь мне.
О, пахнуло историей из студенческих времен и девичьими слезами в подушку.
– К тому же мы не подозреваемых искали.
– А кого?
– Ходили мы не ради изобличений и улик. Подозреваемые – звери редкие, запросто не ловятся. Мы изучаем их среду обитания.
Я удостоился долгого задумчивого взгляда – всего лишь.
Расстались мы, унося смутное ощущение недоговоренности. На прощанье она зевнула фальшиво, потянулась, открыв упругий животик, и я заметил зеленое плетение над краем джинсов: татуировка. Колючая проволока. Забавно, как татуировки выглядывают с самого краешка искусных женских обнажений: и из глубокого декольте, и над щиколоткой, на спине меж лопаток, и, уж конечно, на бедрах, над линией трусиков или брюк. Маленькие свидетельства припрятанного счастья. Лакомство воображению, приглашение взгляду.
Если уж мужчины будут глазеть – а они будут, никуда не денешься, – почему бы не накормить взгляд? На конфетке должно быть фирменное клеймо.
– Доброй ночи, Молли.
– Доброй ночи.

Люди говорят иногда: в голове трезвон. Как будто между станциями в радиоэфире – треск, шум и ничего путного. Популярная метафора. Ею забывчивые описывают состояние, приходящее с усталостью или стрессом, род равномерного белого шума, заполняющего рассудок. Ко мне приходит иное. «Приходит», пожалуй, не вполне верное слово – я живу в этом состоянии, чем‑то похожем, должно быть, на «межстанционное», но куда сложнее. Будто висишь между всеми станциями и каналами сразу – и спутниковыми, и кабельными, и военными, и коммерческими. Друзья и мозгодеры спрашивали, становится ли оно хуже с возрастом, ведь память моя пухнет и пухнет. Наверное, хуже, но если по правде – сказать трудно. Это вроде как с пловцом посреди океана, когда все глубже и глубже, дно уходит в темную прорву, зияет чернотой, тянет вниз. Но ты‑то наверху, озираешься, гребешь себе, стараясь не вспоминать про фильм «Челюсти».
Я и люблю прокручивать‑проглядывать разговоры в немалой степени оттого, что они заглушают мой белый шум, чудовищную какофонию от всех станций сразу. В моем случае вернейший способ избежать утопления – нырнуть поглубже в лазурную бездну, подальше от мелкой ряби на поверхности.
Уйти за искрами прошлого, тлеющими во мне.
Время сыграло со мной злую шутку. Я чужой ему, чужой сегодняшнему дню. Иногда думаю: я будто тварь немыслимой древности, латимерия, втиснутая в дыру, называемую вами «реальностью». Я весь измят, скомкан, будто слишком большое письмо в тесном ящике.
Поразительно, как живут во мне люди и голоса. Жутко, когда говорят, и говорят, и говорят – одно и то же. Чувствую себя каннибалом, пожирателем мимолетных душ.
Лежа на кровати, я рыскал по каналам, отыскивая бейсбол. По‑моему, это лучший из видов спорта для ненаблюдения его по ящику. Бейсбол – удивительная игра. Все ценное и интересное в ней умещается как раз в выжимки, передаваемые в спортивных новостях. Можно стать специалистом по бейсболу, не посмотрев целиком ни единой игры. Способность оценивать и выносить суждения, не прикладывая ни рук, ни головы для углубления в предмет, – лучший потребительский продукт. Не считая философии, конечно.
Пока голос из ящика объявлял счет, я закрыл глаза: когда все крутится медленно и намертво застревает, времени отмерить и отрезать предостаточно. Мир вокруг хоть никуда и не делся, но волшебно обесцветился, заглушился, отступил. Я лежал, вытянувшись, впитывая гонимую кондиционером прохладу, и в то же самое время стоял на очередном крыльце очередного домика среди квартала подобных ему, собранных из «лего» для переросших дядь и теть. Поднял руку, отирая пот с лица…
– Да‑да, мы слышали об этом. Вы знаете, мы тут новенькие. Совсем…
Ее звали Джил Морроу, говорил я с ней около двух тридцати восьми пополудни. Симпатичная, лет тридцати пяти, живет в доме 371 по Эджвер‑стрит, белое кирпичное бунгало, знак агентства недвижимости еще висит, покачивается на жарком ветру. Джил Морроу заняла первое место в списке подлежащих проверке. Позвоню Нолену, предложу переговорить с ней.
Любопытно: я, привыкший делать логические умозаключения, не сделал никаких выводов из куч пустых ящиков и голых стен. Не сообразил про недавний приезд, пока Джил сама не сказала. Я о другом думал. Когда я показал ей плакатик с фото Дженнифер в левом верхнем углу, Джил узнала ее!
Тогда‑то в единственный раз Молли вмешалась: «Знаете ее? Откуда?»
И тут до меня дошло: как мне повезло, что я взял с собой Молли! Сплю я скверно, потому с виду угрюмый, нервный и зловещий. Хоть в школьного учителя вырядись, все равно останется нечто эдакое, с мирным христианским добрососедством несовместное. Сутулюсь, исподлобья поглядываю – вот‑вот правой в челюсть. Если меня в шоу по ящику показать, в уголке будет маячить предупрежденьице: «Только для взрослых». То бишь сквернословие, непотребство, мордобой и тому подобные безобразия.
А Молли – типаж из семейной телевикторины.
Как оказалось, Джил и ее супруг Эдди не просто видели «мертвую Дженнифер» раньше – они видели ее в ночь исчезновения идущей по шоссе номер 3, тянущемуся из Раддика через кварталы заброшенных фабрик к Усадьбе. Близ полуночи возвращались от старых друзей из Питтсбурга и заметили ее. У Эдди много друзей в Питтсбурге – он работал программистом. Как я понимаю, это когда дрочишь вовсю на интернет‑порнушку, а тебе за это еще и платят. Но Джил получила работу в здешней школе – вот и переехали.
Чем дольше говорили, тем больше она тревожилась – в особенности когда я посоветовал рассказать Нолену. И вот, уже собираясь уйти, я спросил по наитию:
– А после что вы делали?
– Муж меня высадил, и я пошла домой.
– А куда он поехал?
И тут – замешательство. Странно, правда: такая словоохотливая – и вдруг замялась.
– Он сейчас на конференции в Питтсбурге, программистские дела.
– Нет, я имею в виду – когда высадил вас.
Посмотрела озадаченно.
– За сигаретами в «Квик‑Пик», – пожала плечами. – Курильщик заядлый… что с него взять.
С последним вопросом я перегнул палку. Ведь давно уже понял: нельзя людей спрашивать о том, что они предпочитают не вспоминать. Нельзя скелеты из чулана вытаскивать. Никто их не любит. А в особенности жены. Потому они, кстати, всегда норовят в постель улечься, лишь только начинаются ужастики про живых мертвецов.
– Извините, я иногда без надобности сую нос куда не следует, – залебезил я.
Снова оказался в комнате мотеля, на кровати, моргая сонно и слушая бейсбольные звуки из телевизора. Зрители заревели – непонятный большезадый прохвост только что сделал игру. Наверное, при ляжках такой толщины член его кажется жутко маленьким.
Эдди Морроу – вот с кого завтра стоило бы стряхнуть пыль.

Если уж быть кристально честным – а я редко бываю просто честным, не то что кристально, – то следует признаться: я предпочитаю общаться с людьми, уже пойманными, запечатанными в душном змеюшнике моей памяти. Там я без малого всемогущ: имею возможность прокручивать, останавливать, замедлять и ускорять, смаковать снова и снова понравившиеся кусочки, будто излюбленные сцены из порно. Выходит вроде «Тиво», видеомагнитофона, знающего о вкусах хозяина, только без ежемесячной оплаты. Тележизнь, куда можно по‑настоящему влезть.
Конечно, переписать память по‑своему я не способен, но могу прокрутить, посмотреть под другим углом, пока не вылезут новые смыслы, ассоциации или пока смысл не растворится вовсе.
Учтите: в моей памяти пятьсот пятьдесят восемь женщин – и все прекрасны, даже дурнушки.
Целый гарем в душе. Воистину всякая палка о двух концах.

На втором месте после супругов Морроу в моем списке предпочтений значился Тим Датчисен. Похожего типа я видел в зеркале, до того как армия накачала мне мышцы и вытравила расхлябанность. Двадцать два или близ того, болтает руками – не знает, куда их деть. Вообще не имеет представления, как справиться со своим тощим, нескладным телом. Дергается, глаза закатывает, в особенности когда согласен. Улыбается нелепо, смешно, ненатурально. Скорее изображает улыбку. Но зубы чистые, белые. Даже когда стоит неподвижно, кажется: вот‑вот побежит или только что прибежал, ни на секунду не расслабляется.
И болтун. Настоящая находка для шпиона. Из тех, кто, раскрыв рот, всегда вываливает много больше, чем собирался, в особенности если налит дерьмом по уши.
– Парни все меня зовут Датчи.
– Хорошо, Тим, то есть Датчи.
Работал он в местном «Квик‑Пике» – ни много ни мало помощником менеджера. И не только сознался, что торчал в «Легендах» в ночь исчезновения Дженнифер, но и сообщил радостно о привычке глазеть на нее вместе с приятелями.
– Ох, вы не представляете, как она круто выглядела! Как танцевала с тем черным мужиком… а как одевалась! Боже ж мой! Вы не подумайте чего, но многие в «Легенды» из‑за нее ходили. Знаете, когда она пропала и все такое, я вызвался участвовать в поисках, и не только потому, что из нашего прихода все вызвались. Ну, я так на нее запал, ну совсем запал! Знаете, ну, вы бы только ее видели! Но я всегда думал: ей бы поосторожнее, что ли… Ну, понимаете, красивая она, и одевается здорово, и танцует, но вот все ее замечают и, может, думают невесть что. Знаете, про оргии говорят в этой их Усадьбе всякое такое, и она тут приходит… Конечно, это слухи все, я не из тех, кто их разносит, но другие‑то, даже из нашего прихода парни, они иногда увлекаются… ну, понимаете, как это? Я имею в виду, говорят всякое. Ну конечно, никто ничего взаправду, если она в нашу сторону посмотрит, мы сразу в пиво глаза опускаем. Боже мой, когда она мимо пару раз прошла, у меня аж коленки дрожали!
Посреди этого монолога Молли глянула на меня искоса, красноречиво глянула: мол, вот же кобеленыш паршивый! Думаю, ей не впервой убеждаться: все мужчины – свиньи. Женщины это понимают, но из‑за условностей и уверток, сопровождающих слабый пол в общественной жизни, не все отличают по‑настоящему озабоченных от недорослей вроде Тима, которых распирает от желания вывалить свои прыщавые комплексы на благодарных слушателей.
– Тим, а что за «ваш приход»?
Важный вопрос. За исчезновением Дженнифер наверняка таится изнасилование, а в Раддике нет известных полиции насильников. Я и надеялся найти кого‑нибудь наподобие Тима, способного, как мне казалось, привести к местным извращенцам и озабоченным. Такая братия любит прятаться в тени креста.
– Приход нашего церкви, Церкви Третьего Воскресения.
– Как же, помню – проезжал мимо. Белая такая?
– Она самая. В эту субботу мы свинью жарим. Если желаете – милости просим! Приглашаем всех!
С этого диалога Молли и поверила в гениальность моего неприглядного «образа действия». Нет ничего проще, чем втереться в доверие, особенно к тем, кто тайно или явно страдает от одиночества, как Тим или Джил. Нужен лишь повод. Если он нашелся, если обменялись словами, ощутили интерес друг к другу – дальше дело техники, карабканье в гору к другой душе.
Наука коммивояжеров и страхователей жизни.
Шон говаривал: «Заводя друзей, заводишь и врагов». А в любом деле главное – ощутимый, полноразмерный злодей.
– Кстати, Тим – пардон, Датчи, – «Квик‑Пик» во сколько закрывается по субботам?
– В полночь. А что такое?
Я постучал по пачке «Уинстона» в кармане штанов.
– Покуриваю. Ну, вы понимаете.
– Курение убивает, – сказал он и отсалютовал испятнанными никотином пальцами.

Около девяти вечера я набрал номер Нолена. Поздоровались, Нолен осведомился: «Чем занимаешься?» Из трубки доносились звуки дожевывания, обрывки телеголосов. Представилась воочию ноленовская семья, сгрудившаяся в гостиной у экрана, рассеянно и бессмысленно глазеющая на очередное телебезобразие.
– Я в библиотеке, микрофильмы просматриваю, – соврал я.
– В библиотеке?! Десятый час же!
– Я в Питтсбурге, читаю про «системщиков».
– О‑о! – Он рассмеялся смущенно. – Нет покоя грешникам.
Я удобно устроился на кровати, выпустил струю пахучего дыма и подтвердил: «Угу, нет покоя». Рассказал про встречу супругов Морроу с Дженнифер в ночь ее исчезновения.
– Нутро мне подсказывает: наверное, копать тут нечего, но вы мне показались человеком, любящим расставлять точки над «i».
– Именно, – подтвердил он гордо. – Спасибо, Апостол.
Снова хруст в трубке – жует. Я заметил: большинство, говоря по телефону, отвлекаются, смотрят куда‑нибудь в сторону, чтобы сосредоточиться на сказанном. Но есть люди, способные болтать в трубку, одновременно глазея в телевизор и жуя.
– Рад стараться.
Пауза заполнилась хрустом: пока я отвечал, этот недоносок сунул в пасть горсть жареной картошки. Заглотил, осведомился бодро: «Мы же справимся, верно? Спасем бедную девушку!»
Конечно, чего уж там.
Нагрузимся чипсами и отправимся спасать – по кусочку зараз.

Дорожка седьмая
ЛЮДИ

Четверг 

Чего я совершенно не выношу в людях – всех, за исключением собственной персоны, – так это манеру кроить мир под собственное убожество. Все, буквально все повторяют одно и то же. Везде «Эксон». Везде «Квик‑Пик». Товары под копирку в магазинах под копирку на улицах под копирку в городах под копирку. Как в старом мультике про шерифа Дуга.
Конечно, вам тоже однообразие надоедает. Но вы по‑прежнему выстаиваете очередь, как всегда заказываете пару куриных макнаггетсов и несуразную кучу пакетиков с соусом к ним – на всякий случай. Если судить по вашей болтовне, вы восторгаетесь новеньким, обожаете неожиданности, но платите за повторение старого и знакомого. О великое благословение забывчивости! Она так уютно прикрывает противоречие между словами и кошельком, не говоря уже про некоторый диссонанс между доброй христианской натурой и коллекцией порно в загашнике.
Тут все одно к одному. До предела обезопасить жизнь от сюрпризов ради иллюзорной возможности ею управлять и катиться по ней на автопилоте, ублажая брюхо и тщеславие. Вся куча дерьма общего пользования: и блокбастеры, и ширпотреб с полок, и сладкая попса миллионного прицела, и прочее мыло из разряда стократ пережеванного – попросту продолжение вашего беспамятства и лени. Эластичные трусы для жиреющей души.
Уже говорил вам: я – циник.
Теперь понимаете, почему меня тошнит от Раддика? Начало мутить еще до того, как я в него въехал. Представляете, насколько невыносимо ползти от одной его двери к другой, от одного аккуратного газона к такому же?
Да, бля.
Меня и необходимость постоянно, однообразно дышать чуть не до самоубийства доводит. Измозоленная душа моя давно уже онемела, ее язык утратил всякий вкус. Она ничего не хочет и ни к чему не стремится. Мир будто череда слов – повторяй их долго, и они потеряют всякий смысл.

Даже Молли, чистенькая, как диплом колледжа, свеженькая, как первая надежда, стала мне надоедать. К завтраку она притащила ноутбук, сгорая от нетерпения продемонстрировать удачу: свою крохотную заметочку в утренней «Пост газетт».
– На странице A‑тринадцать, под историей о мошенничестве с коровьим бешенством у амишей.
Покачала головой, улыбнулась во все тридцать два.
– Представляешь, мою заметку перещеголяла история про коров!
– Представляю. Моя сестрица была такая телка! – ответил я, прищурившись: мол, ну и что дальше делать собралась?
Она рассмеялась игриво. Тоже обычное, женское: дескать, какой шалунишка!
– Смотри! – пододвинула ноутбук ко мне.

«СЕКТАНТКА ЕЩЕ НЕ НАЙДЕНА
Раддик, Пенсильвания.  Дженнифер Бонжур, двадцати одного года, член небольшой секты „Система отсчета“, относящейся к течению нью‑эйдж, еще не найдена. Она исчезла в прошлую субботу. Ее видели выходящей из бара около половины двенадцатого ночи. Как утверждает полиция, хотя окрестности интенсивно обыскивались, ничего проясняющего судьбу сектантки найдено не было. Если у вас есть информация о Дженнифер Бонжур, пожалуйста, свяжитесь с полицейским управлением Раддика».

– Хм, – только и сказал я.
– Конечно, не передовица. – Молли вздохнула. – Я чуть не наорала на Синтию, моего редактора. Хотела включить «юная и красивая» в заголовок. А она ни в какую. Не любят они, когда внештатники раздувают истории до сенсаций.
– Лучше бы они фото побольше тиснули. И в бикини или вроде того. Но самое ударное здесь – секта. У видишь, на секту они клюнули.
Засмущавшаяся Молли отвернулась.
– Боже мой, хоть бы и вправду!

По непонятной причине в этот день почти никто на звонки в дверь не откликался – прямо какой‑то квартал сплошной занятости. Дружелюбная и всегда готовая помочь Молли без устали повторяла: теряем время, теряем время. Конечно, я решил вернуться в Усадьбу, но сперва все же погрузиться как следует в город, ее окружающий. Как я объяснил Молли: пока не выяснишь, где рыба ходит, садиться за ловлю бессмысленно. А чтобы это выяснить, нужно изрядно промочить ноги.
К тому же я ожидал вестей от Альберта – чего он там еще раскопал?
Обилие запертых дверей позволило всласть наговориться и про «мертвую Дженнифер», и про себя, и про свои амбиции.
Молли переполнял оптимизм юности. Если подобная щенячья радость переживает тридцатилетие ее носителя, я именую это тупостью. Если в особенно хорошем настроении – то наивностью. Но перед красоткой Молли еще открывались розовые дали, не замутненные тяжким жизненным опытом. Она столько всего хотела: премий, славы, карьеры. Мечтала сделаться звездой не чего‑нибудь, а «Нью‑Йорк таймс», газеты газет. Хотела жить в Манхэттене, где прекрасные наслаждаются плодами трудов убогих.
В остальном – типичный продукт времени. Западнобережное образование для излечения восточнобережных комплексов. Родные не ценят и не понимают. Друзья – крутые парни и девчонки. Ее белокожие предки быстро обгорали на солнце.
Домашняя девочка. Пару раз даже обронила слово «папочка».
Сама призналась: за «мертвую Дженнифер» взялась из чистого прагматизма. Услышала о ней от кузины, практикантки в питтсбургском отделении «Пингвин букс». И сразу в голове вспыхнуло: «Эврика!» В «мертвой Дженнифер» все составляющие увесистой, громкой сенсации: пропавшая красотка блондинка, безумный маньяк‑гуру – и никакой опасности иска от неправедно ущемленных.
Само собой, она ведь может помочь поискам. Принести пользу.
– Можешь принести, – подтвердил я.
– Я ведь тебе помогаю, правда?
– Угу. Детка, не сбегаешь ли за кофе?
Она расхохоталась, хотя я вовсе не думал шутить.
Так или иначе, а сработались мы отлично. Остатки ее стеснительности я похоронил под лавиной цинизма и скабрезностей. Она даже иногда хихикала в ответ. По‑моему, я лишь раз серьезно ее достал: когда впал в прострацию как раз посреди донельзя слащавой и слезливой песенки по радио.
– А, ты тоже из ненавидящих Келли Кларксон! – буркнула, глянув искоса.
– С чего ты взяла? Слушая ее, мне хочется поставить на стол свечи, залезть в теплую, расслабляющую ванну и побрить себе лобок, – ответил я.
И заработал пару минут очень красноречивой тишины. Но если отражение в боковом стекле не соврало, я видел невольную улыбку.
Любой консультант по карьерным вопросам скажет: моя работа требует «коммуникационных навыков». Говоря простыми словами, нужно нравиться людям. Быть в доску своим, рубахой‑парнем и все такое прочее. Но как вы, наверное, уже догадались, я вовсе не рубаха‑парень. Я людей ненавижу, но умею втереться в душу, заставить проболтаться. Как определил мой очередной мозгодер д‑р Кен Шелтон 11 июня 1999 года, у меня дар манипулировать людьми.
И потому чем больше опрашиваемых мне удалось разговорить, тем сильней росли мои тревога и злость. К этому времени я уже, как клещ, вцепился в идею монстров‑сектантов. Раньше ведь никогда не приходилось расследовать исчезновение сектантки, и я упивался новизной, наслаждался, как бомж неожиданно длинным окурком.
А после бесед со славными жителями Раддика мне все больше хотелось видеть в «системщиках» не монстров, а приятных людей. Если человеку месяц все улыбаются, он кинется обнимать и целовать первого же засранца с перекошенной от злобы мордой. Оттого я принялся дразнить горожан, тыкать под нос «Систему»: мол, вы что, раньше не замечали вот такое у вас под носом? И наблюдал со злобной радостью за реакцией.
И обнаружил по преимуществу действие чистой воды рефлекса. Простейшего, примитивнейшего. Добрые жители Раддика слегка угрызались виною. Да, допустили. Куда катится мир! Они, сектанты эти, – явный признак беспорядка, общественного нездоровья. Или просто банда опасных идиотов.
Само собой, мне тут же захотелось всеми силами защищать невиновность «системщиков».
Но не Баарса.

Для расследования день оказался бесполезным. Нет, кое‑что любопытное таки поймали: к примеру, старый Дейн Ферренс клялся – это Бог увещает «системщиков» вернуться в лоно церкви. Еще обнаружилась шестнадцатилетняя Скай Армстронг, плававшая прошлым летом с Дженнифер в бассейне местного отделения АМХ.
– Странная она, – объявила тоном, какой обычно приберегают для непрошено влезших чужаков, и тут же себя опровергла, добавив: – В общем, нормальная девчонка.
В остальном никто ничего не знал.
После мы поехали не в мотель, а сразу в «Случайную встречу» – чтобы избавиться от необходимости увертываться от машин, переходя трассу. Устали до чертиков, изжарились на солнце. Уселись, глядя бессмысленно в меню. За окном нудно тянулся час пик города Раддика, чихали, рокотали и фыркали снующие машины. Как только мы наконец заказали: Молли – кусок фаршированной индейки, я – сэндвич с беконом, – явился Нолен.
Выглядел усталым донельзя, несуразным, неряшливым. Но в своем репертуаре. Когда я поздоровался, он рассмеялся, из‑за чего – непонятно. Я представил ему Молли – ее он, кажется, уже встречал. Не смутившись ни капельки, уселся рядом с ней – привык везде быть желанным гостем.
– И чем это от вас пахнет? – спросил добродушно, уставившись на меня и слегка нахмурившись.
Неужто я выдохнул на него? Или Нолен засек баловство с травкой? А что, если он прикалывается? Засранец может оказаться куда умней, чем я думал.
Я пожал плечами.
– Мята, наверное?
Смеется он странно. А еще руки вместе держит и машет ими синхронно, будто колдует, на спинку стула откинется, но голову вовсе не запрокидывает, сидит как деревянный. Подростковая поза, ставшая взрослой привычкой.
– Так вы беседовали с Морроу? – спросил я.
– Да. Но сперва я бы хотел кое‑что спросить.
– Валяйте.
– Я слыхал вы… хм… деньги собираете?
Молли так и ела меня глазами. Забавно: женские взгляды действуют куда сильнее, когда еще не переспал.
– Калеб, это для маскировки.
А нахмурился‑то – ни дать ни взять уродец с эмблемы то ли мебельщиков, то ли матрасников.
– Вы же знаете, как оно с людьми, – объяснил я поспешно. – Если я официально, они совсем по‑другому. А если неформально, если могут свысока на меня глянуть – вот тут оно и в точку.
Я еще и гримаску состроил: мол, кому понравится таким вот дерьмом заниматься?
Честно говоря, мне ой как нравится. Я уже девятьсот с лишним баксов настрелял. Спасибо «мертвой Дженнифер» – с пропавших красоток дохода ничуть не меньше, чем с маленьких белокурых девочек. Еще парочку баксов, и смогу выплатить изрядную часть кредита на моей «Визе» и снова смогу играть по‑настоящему. Прикрыть голый зад, а не мелочиться.
Может, в Лас‑Вегас слетать? Парень, разгуляйся как следует! Чтобы после хоть потоп.
– Не беспокойтесь, Калеб. – Я улыбнулся, махнул рукой – дескать, мелочи. – Мы тщательно отслеживаем, кто и сколько дал. Все будет возвращено.
Я повернулся к Молли – девочка, ну кивни‑ка, подтверди.
– Все вернем – даже четвертаки и полтинники.
Нолен рассмеялся. Может, ему только и нужен был повод пореготать?
Я перевел разговор на дело, подальше от травки, благоухавшей и в моем дыхании, и в кармане. Спросил, как все‑таки с Эдди и Джил Морроу. Он вытащил блокнот. Я не удержался, глянул на Молли: дескать, уж мне‑то блокноты не нужны. А насупился‑то как, сосредоточился весь, в морщины на лбу доллар серебряный сунуть можно. Разложил блокнот на столе и отрапортовал, и чем больше я спрашивал, тем озабоченней он казался. Есть такие люди: чем дольше слышат собственный голос, тем сильнее нервничают. Молли же скучала, терпеливо ожидая, пока мужчины закончат петушиться друг перед дружкой.
– Значит, никто так и не сказал ничего насчет поездки Эдди – после того, как он высадил Джил?
Вопрос риторический – Нолен допрашивал обоих сразу. А из разговора с Джил я понял: если она и знает что‑то эдакое, то рассказывать не станет. Браки и держатся на способности обоих партнеров не замечать и не вспоминать.
– He‑а… в смысле, не сказал. Припоминаю: вы же говорили что‑то такое.
Понимаете теперь, отчего люди вокруг кажутся мне недоразвитыми детишками? Не смейтесь. Вы тоже ходите в тот же класс, в той же школе для умственно отсталых.
– С вашего позволения, я этим займусь, хорошо?

Я пользуюсь успехом у женщин, спору нет. Но это не значит, что я их понимаю. С ними все идет через пень‑колоду и выходит боком. Вот гуляешь с нею по парку, уверенно направляясь к мягким подушкам и прохладным простыням, и вдруг – бац!
Мина.
Нолен поспешно и неловко распрощался. Мы молча дожевали – как‑то хватило обоим уже с верхом и впечатлений, и бесед. Затем влезли в машину и торжественно переехали через шоссе, остановившись у мотеля.
Слишком быстро оно случилось, не распознал я очевидных признаков. Если честно, и не старался. Внутри аж пело и плясало, когда Молли послушно двинулась за мной к дверям комнаты. Запустив ее внутрь, я уже облизывался, уже чувствовал под пальцами шелковистую кожу ее попки.
Как только щелкнул замок на двери, Молли заорала: «Мы вернем? МЫ?!» Главная беда секс‑фантазий – их прилипчивость. Обычные мечтания мгновенно улетучиваются, едва повеет неприятным. Но если сдобрить свои грезы обещанием секса, они держатся крепче жвачки под сиденьем.
Я аж рот раскрыл, заморгал нелепо – ведь уже слюнки пустил, представив ее голой! Да, бля.
– Апостол, не прикидывайся идиотом. Ты же вовсе не дурак!
До меня наконец дошло: это же она про невинную забаву со сбором денег.
– А разве не мы? – спросил я. – Ты что, не стояла рядом со мной, когда они лезли в бумажники?
Думается, взгляд, которым она меня наградила, вам хорошо знаком. Вы или видели его тысячи раз, или сами так смотрели. Архетипическое женское отчаяние, вписанное в наш гребаный генокод.
– Апостол, ты социопат? Мать твою, ты что, совсем съехал?
– Нет, малышка. Просто глуповат.
– Боже ж мой! Мать твою, боже ж мой!
– Не надо, Молли. Брось.
Она рассмеялась тихонько – скверный знак, я вам скажу.
– Знаешь, Апостол, я предчувствовала – так оно и выйдет. Едва только тебя увидела, сказала себе: «Молли, с этим мудилой жди беды!»
Я вздохнул с облегчением. А ведь думал: посчитала старым слишком – вот и фыркнула тогда, в кафе.
– Что ж теперь поделаешь? – ответил я, ухмыльнувшись. – Придется тебе стать моей сообщницей.
Почти улыбнулась. Ага, гром победы раздается!
– Ты со всеми бабами так?
Я взял ее за руки. Может, еще не все потеряно?
– Нет, только с умными, отлично образованными, находчивыми нимфоманками.
– Нимфоманками?! – заорала она. – Это что теперь – комплимент?
И рассмеялась – хорошо так рассмеялась. Я уж решил – справился. В самом деле так подумал.
Но она внезапно толкнула меня в грудь, отступила, глядя вниз, покачала головой.
– Нет, мистер Апостол Мэннинг, я вам залезть в мои трусы не позволю. Я серьезно. Я пытаюсь сделать карьеру. Апостол, я хочу строить свою жизнь, понимаешь, жизнь! Я уже не говорю про несчастную Дженнифер! Но мистеру Апостолу Мэннингу на это наплевать. Ему ни до чего нет дела! Наверное, Апостол думает…
И так далее. Загоняем себя в бешенство. Я, конечно, помню всю тираду, но вы наверняка слышали подобное не один раз. Вам, быть может, знакомо чувство безмерного, вялого, безразличного отвращения, вдруг заполняющего мир от края до края? Такое бывает, когда супруги ссорятся.
Самое главное: когда она помянула «мертвую Дженнифер», во мне будто на рычаг нажали. Я и сам не понял, как «мертвая Дженнифер» сделалась для меня ключом к чему‑то важному.
Чему‑то странному.
В памяти всплыло:
– Да то, что он не вождь, а гнусный мошенник и убийца! – выкрикнула миссис Бонжур.
– Мистер Мэннинг, вам нужно понять нас, обязательно. Если не поймете – потратите зря время и силы, исследуя нас, копаясь в наших делах. А ваши силы и время нужны Дженнифер. Для нее это вопрос жизни и смерти, – сказал Ксенофонт Баарс.
– Мы же справимся, верно? Спасем бедную девушку! – сказал Калеб Нолен набитым чипсами ртом.
У меня такое случается: прошлое врывается в явь, будто слон в посудную лавку.
А в это время некто мистер Мэннинг изрек:
– У меня успокоительное есть, ксанакс.
Я и оскорбить ее не особо старался. Сам только и думал про таблетки счастья в моих закромах.
Молли уставилась на меня в ужасе.
– Хочешь ксанакс? – повторил я безмятежно. – Тебе он, наверное, нужен больше, чем мне.
Она выскочила наружу, не закрыв дверь за собой, затем грохнула дверью в свою комнату, соседнюю с моей, с такой силой, что закачались аляповатые цветочные натюрморты на стене. Можно было и без лишнего шума обойтись.
– Истеричка! – заорал я.
Но из‑за стены донеслась лишь телемузыка – звуки заставки к игре «Риск».
Это правда, честное слово – она включила эту гребаную игру!
Из‑за таких женщин я счастлив трахаться с секретаршей.

Видно, ее словечко «социопат» повернуло в ваших головах кое‑какие шестеренки. Потому скажу: мой армейский мозгодер в социопатии мне отказал. Вся нутряная механика для общественной жизни у меня имеется – все без остатка дерьмо, обозванное заумными словечками вроде «сострадания», «чувства вины» и «стыда». Чтобы понять мое состояние, представьте себе долгий‑предолгий занудный брак, когда дерьма, криков, сцен и вранья накопилось столько, что уже все осточертело и стало безразличным. Приблизительно так я себя и чувствую все время.
Я не социопат, но душа моя в мозолях со слоновью шкуру толщиной.
Все ж таки корка их не сплошная. Наверное, я не социопат в общем, а только в практическом и романтическом отношении. По идее, я должен себя чувствовать виноватым, стреляя денежки у честного народа, соблазняя их помочь Бонжурам нанять меня, – а мне‑то Бонжуры уже заплатили. Но я думаю про Вегас, шлюх, «Джим Бим» – и улыбаюсь.
Цирк, господа. Мелкие подонки начинают и выигрывают.
Возможно, я – первое приближение к социопату, от оригинала почти неотличимое, за исключением тех странных времен, когда вся недочувствованная вина, весь стыд наваливаются разом и я пытаюсь прикончить себя.
Я прокручивал в голове ссору с Молли, пока ехал в центр, в бар «Легенды», где Дженнифер в последний раз видели живой. Прокручивая, уверился: душевно бедняжке вломил. Я, как и вы, воображаемые драки всегда выигрываю. Я уже приготовился добить несчастную Молли последним сокрушительным аргументом, как заметил вывеску на углу Талбот и Росс. Ну и дыра: стены облупились, окна изнутри прикрыты, неоновые лампы вывески сдохли – светилось только «Леге».
Как раз по мне местечко – вроде школы в июле, вовсе не классно.
Я не социопат, я умникопат. Жопоголовый остряк, бля.

Я себе не так уж часто вру. Не притворяюсь, что работаю по делу, когда попросту захотелось выпить. Был, есть и буду завзятый фанат бухла.
Я люблю назюзюкаться до бесчувствия, потому что чувства меня достали.
Но проблема в том, что бухло превращает меня в раскисшего слюнтяя. Повернет в нужную сторону, подпихнет – мол, жизнь хороша, ребята, – но само же подножку подставит. Прыгнешь в кайф будто в небо и шлепнешься наземь. И чем выше взлетел, тем сильнее.
Спросите: зачем пить? Стоит ли биться лбом о закон психологического тяготения? Зачем прятаться в бутылке, если все равно найдут?
Точно так же я могу спросить вас, для чего вы тратите деньги на лотерейные билеты. Законы вероятности никто не отменит.
Но ведь никогда наперед не знаешь, правда? Ведь можешь выиграть, можешь! Именно потому я и пью. Я верю: однажды отыщу идеальную бутыль «Джека», «Джонни» или «Канадского клуба» и полечу, полечу… прямиком на орбиту.
Кайф навсегда.
А еще на бухло не так подсаживаешься, как на крэк.

И вот я в «Легендах», притворяясь работающим по делу, желая надраться и оглядывая танцплощадку в поисках мяса посвежее. Место унылое, с отсыревшими кирпичными стенами, затхлое, будто трусы, завалявшиеся на дне короба с грязным бельем. Кошмар астматика.
Я ожидал чего‑то в этом роде, но заодно и толпу народа, свежевымытого и сверкающего новинками сельской моды: джондировские кепки, блестящие побрякушки бегемотовых размеров, кожаные куртки и прочее в том же роде. А стоило вспомнить: ведь был‑то вечер рабочего дня в маленьком городке. Боже мой, что за дыра! Мертвее Дженнифер.
И я стою посреди, дурак дураком – обычное ощущение забредших в пустой ресторан или бар. Смотрю в сумрак, моргаю и начинаю жалеть себя… бедняжка, совсем один посреди пустого «нигде».
Над танцплощадкой крутилось, мелькало и светилось, две широкополые разодетые цыпочки дергались под музыкальный грохот, глядя куда‑то под потолок, чтобы не встречаться глазами с мужчинами. Те сидели в полумраке за столиками, горбились и глазели. Ни гомона, ни визга, ни хохота. Гостиная с нервничающими незнакомцами.
И в этом месте Дженнифер в последний раз видели живой.
В общем‑то, неплохое место побухать. Когда пьешь в одиночку, лучше, если вокруг шумно и людно, – будто и сам веселишься с другими. Странности человеческой психологии: собери толпу неудачников – и тут же тебе и веселье, и довольство жизнью, и видимость успеха. Но эта задрипанная, богом обиженная дыра как раз мне под настроение. Образчик того, как мир меня догнал, завалил, да еще и потоптался.
Я проковылял к бару и уселся на стул у стойки. Вы, должно быть, заметили: я люблю потрепаться. И тогда мне захотелось поболтать хоть с кем‑то – правда, лучше бы с кем‑нибудь, наделенным чувством юмора. Попотчевать циничными наблюдениями, большей частью насчет избытка дерьма вокруг. Изобразить эдакого доморощенного философа.
Конечно, оправдание у меня наготове: бармены и прочие мишени моей болтовни много знают полезного для дела и жизни. Но если честно, я просто пытаюсь выглядеть круто, не как те недотепы, кто пьет в одиночку вечером рабочего дня.
И вдруг я услышал: «Эй, Апостол! Как делишки?»
Тим Датчисен, любящий, чтобы его называли Датчи. Я прошел мимо его столика, не обратив внимания.
– Как всегда, – ответил я. – Девять частей дерьма на одну освежителя.
Может, по делу удастся поработать?
Я присел за столик Тима. Бедный Датчи был один. Сказал, только что смену в «Квик‑Пике» закончил и поджидает друзей, но я не поверил. Конечно, он не как я: не напиться в одиночку пришел, а за случайной встречей, возможностью потрепаться, заполнить очередной одинокий вечер. На девчонок собрался поглазеть, но наверняка слишком уж часто его отшивали, и наш Тим едва ли серьезно расценивает свои ресторанные вылазки как охоту за предметом осеменения. К тому же мне кажется, он приучился довольствоваться порнографией в Интернете. Там девчонки куда сексуальнее здешних.
Тим спросил про сбор денег и про расследование. Я поинтересовался насчет «системщиков» – небрежно так, брюзгливо. Дескать, куда они там влезли, чего удумали. Он ответил, с радостью изобразив самые нелепые их нелепости, кривляясь, передразнивая и подхихикивая, – обычная человечья манера выставить идиотами тех, о ком рассказывают.
– Ну так чего над ними не смеяться? – сказал мне. – Сами напрашиваются. Преподобный наш говорит: они – знак.
– Знак? Вроде как «парковка для инвалидов»?
Тим удивительно смеялся – будто пятилетний. И с чувством юмора у него было, признаться, как у пятилетнего. Странное дело, оттого мне захотелось помочь ему, защитить даже.
– Нет, не парковка. Знак этого, ну… конца света, Армагеддона!
Ничего себе оборот: использовать секту, проповедующую конец света, как доказательство, что он не за горами. Трибуналу ООН пора расследовать преступления против чувства юмора.
– Кто‑нибудь из вашего прихода пытался их обратить?
Тяжело было не улыбнуться, спрашивая такое. Баарс безумней прогноза погоды, но провинциального святошу он бы разобрал по косточкам, зажарил и съел в одно мгновение. Я прямо слышу, как он замечает что‑нибудь вроде: «К сожалению, дорогой друг, ваша вдохновенная болтовня – всего лишь вдохновенная болтовня».
– Не, не пытался. – Тим пожал плечами. – Какой толк чокнутых убеждать? Они сами ходили все время. Вербовали новых членов, брошюрки раздавали, плакаты вешали. Конечно, спорили с ними часто…
Прервался, чтобы отхлебнуть из бокала. Бедняга Тим – и хочется ему рассказать, и боится, как бы чего не вышло. Наверняка же никто не запрещал ему, но при нем подобного и не обсуждали. Вот и думает: а вдруг нельзя? В провинциальных городишках тайные заговоры рождаются прямо из воздуха.
– …Потом наш преподобный поехал в гости к этому Баарсу, и они договорились, ну, знаете, да, поделить сферы влияния. Они согласились оставить нас, жителей Раддика, в покое, а мы обещали не выжигать их поганую Усадьбу дотла.
Я с минуту переваривал услышанное. В конце концов, списал все на молодость Тима. Мал еще и глуп, вот и хвастается. Выжигать дотла, надо же. А может, мне просто не захотелось поверить в гангстерскую войну между церковью и сектой?
– Я еще в школе тогда был, – добавил Тим нервно. – Это все, знаете, слово там, слово здесь, ну, понимаете, болтовня, или как там оно называется…
– Это называется «сплетни», – сказал я.
Я опорожнил три бокала пива, отчаянно желая выпить виски. Над услышанным особо не задумывался – когда‑нибудь потом можно прокрутить и оценить внимательно. Не сейчас, настроение не то. Да и парень, кажется, оказался пустышкой. В моей профессии часто натыкаешься на пустозвонов – тех, кто из кожи вон лезет, чтобы хоть как‑то помочь, но помочь‑то и нечем. Лучше их распознать пораньше – иначе потратишь немерено времени.
– Добро пожаловать к нам на барбекю! Послезавтра. Приходите обязательно!
– Церковная благотворительность?
Он улыбнулся, будто нутром почуял мой оживший интерес.
– Да. У нас каждый год свинья жареная.
Я поморщился.
– Вы, наверное, в церковь не очень ходите?
Рискованный вопрос. Кто бы его ни задавал, ухо держать нужно востро. Спросит милая старушка с младенческим личиком и ангельской глуповатой улыбкой, побалагуришь в ответ и через секунду уже стираешь плевок с лица. Одно неверное слово – и тарарам. Потому я ответил просто:
– Нет.
– Ну что вы! Нужно ведь хоть во что‑то верить!
Ага, значит, лишь бы верить, а во что именно – неважно. Но ведь если кто угодно верит во что угодно, выходит, большинство делают это неправильно: верят‑то все по‑разному. Но я беднягу Тима этим силлогизмом потчевать не стал. Я преподнес сюрприз похуже.
– Верить – значит быть обманутым.
– Это почему?
Я пожал плечами, отхлебнул «Будвайзера».
– Представь: парень заходит в магазин и вытаскивает пистолет. Кто этот парень?
– Чего? – Тим аж головой дернул, будто индейка.
– Сыграй со мной в игру, ладно? Представь: парень заходит в магазин и вытаскивает пистолет. Кто этот парень?
Улыбка во весь рот. Несчастный так рад, что его хоть куда‑нибудь зовут и предлагают сыграть. Легкая добыча для любого проходимца.
– Грабитель, кто же еще?
– Но у него значок!
Тим рассмеялся, словно все вдруг понял.
– Значит, коп.
– А перед магазином стоит инкассаторская машина.
– Инкассатор? – Тим нахмурился.
– А в машине двое парней, раздетых до белья, связанных и с кляпами во рту.
Он закатил глаза – как я понял, излюбленная гримаса.
– Говорил же – грабитель он!
Я улыбнулся, глянул насмешливо.
– А за рядами консервов – оператор с камерой снимает нашего парня.
– Так он – актер? – выговорил сбитый с толку Тим.
– А за инкассаторской машиной – фургончик телевизионщиков с канала горячих новостей.
– Так я же сразу сказал: грабитель!
– Может быть, но он бородат и обвязан взрывчаткой.
– А, так он – террорист?
Я позволил ему помучиться немного. Люблю смотреть, как люди терзаются интеллектуальным бессилием. Одно из редких удовольствий моей жизни. Особый смак ему придает то, что средней школы я так и не окончил.
– Тим, дело же вовсе не в том, кто этот парень. Я про то, как легко попасть впросак, объясняя увиденное. Я описываю – и каждый раз тебе ясно, кто он. Но чуть‑чуть поменяем обстановку, и все переворачивается с ног на голову.
– И что?
– Это просто наглядная демонстрация того, как легко обмануться. Первое: смысл слов зависит от того, что стоит за ними. А за ними может скрываться очень многое. Второе: люди спешат делать выводы. Всего не замечают и потому подразумевают: увиденное ими – важнейшее и главное. Вижу и заключаю. Этот тип – грабитель. Проще пареной репы.
– Но он же и вправду грабитель, разве нет?

Напрягло мальчика – видно невооруженным глазом. Но неясно: то ли смысл наконец дошел, то ли разозлился от непонятности.
Я посмотрел на танцплощадку. Красотки исчезли, вместо них появился старый пьянчуга в солнцезащитных очках, улыбающийся бессмысленно и гордо. Танцевал, размахивая руками, под мелодию из Оззи Осборна. Кажется, «Самоубийственное решение». Может, ошибаюсь – я название только читал, не слышал, в памяти оно не так хорошо отпечаталось.
– Ну так вы ни во что и не верите? – спросил Тим.
– Я во многое верю.
– Во что же?
– Например, в то, что мы сидим в баре и пьем пиво.
Узенький его лоб наморщился. Тиму разговор казался ужасно серьезным.
– Не, я не про то, понимаете, я про… ну, большое, общая картина…
– Общая? – Я пожал плечами. – Хорошо, вот она: мы, люди, – машины, запрограммированные на выживание. Прочее, от любви до религии, – плюмаж.
– Что такое «плюмаж»?
– А, так, штука, для украшения приделанная, – сказал я и поспешно сменил тему. – Знаешь, Тим, а не пойти ли мне в самом‑то деле на ваше барбекю? Хорошая ведь идея…
Я старательно поскреб в затылке.
– Как‑то мне пустовато внутри…
Действительно, игра стоит свеч: и пожрать на дармовщинку, и в раддикское общество поглубже затесаться. Гребаное церковное барбекю – ну не забавно ли? С моей‑то занудной памятью, по‑настоящему ценишь подобные сюрпризы.
– Классно! – выпалил Тим. – К нашему преподобному с вашими обманами и грабителями подвалите – он‑то уж разъяснит!
Я поморщился – наивен наш Датчи донельзя. Все на свете вопят про готовность принять чужое мнение, про терпимость и открытость, даже фанатики вроде Баарса. Но на деле им хочется лишь подтверждения своего бреда. У людей аллергия на возражения – еще худшая, чем на непонятное и неопределенное. А у тех, кто бреду посвятил жизнь, – стократно горше.
Дорога к Церкви Третьего Воскресения была мне известна, но бедный Тим так гордился знанием города! Пришлось изобразить рассеянного невежду. Потом сослался на дефицит сигарет и улизнул, слегка мучаясь совестью: оставил бедняжку пить в одиночестве. Но и позавидовал слегка: ему – пить, а мне‑то работать.
Раз уж захотелось – не самое ли время выследить Эдди Морроу? Мобильник показывает десять вечера – как раз время школьным учителям отходить ко сну перед рабочим днем.

Я остановился в двадцати ярдах от его дома, чьи обитатели наверняка уже крепко спали, выключив свет. Я частенько подолгу просиживаю в «гольфе», наблюдая за домами и поджидая – обычно мужей. Днем убиваю время, тащась под хэви‑метал, ночью – прокручивая воспоминания.
Разговоры с собой никуда не приводят и ничего не дают, хотя и не вредят. Можно годами толкать речи в зеркало – в самопознании не продвинешься. Иное дело – слушать себя. Неизбежно потихоньку превратишься в завзятого насмешника. Иначе сам себе наскучишь.
Эдди Морроу выскользнул за дверь в одиннадцать тринадцать. Как и следовало ожидать, свет на крыльце не включал. Дверь машины прикрыл осторожненько. Заранее подъехал к дому задом, чтобы теперь не светить фарами в окна. А ведь когда приедет, разворачиваться не станет. Интересно, заметит ли Джил мистический разворот машины на 180 градусов за ночь?
Знаю я повадки блудливых супругов. Видел достаточно. Эдди – восемьдесят седьмой.
Но раньше никто из них не имел отношения к пропавшей сектантке.
Я завел «фольк», поморщился, слушая его рыки и взревывание, и потихоньку двинулся следом. Рад дик – город маленький, долго выслеживать не пришлось.
Эдди свернул на заброшенную улочку – сплошь нежилые дома. Еще один реликт дней процветания. Я притормозил на перекрестке, наблюдая, как «сатурн» Эдди ползет, высвечивая окрестности фарами, затем останавливается у низкого кирпичного бунгало с неподсвеченной вывеской у входа. Я выждал, пока Эдди скроется, тронулся, проехал мимо, подсветив ненароком вывеску.

Массаж у Дженни
Лицензированный физиотерапевт

Я развернулся, припарковался напротив. Опустил стекло, соорудил приличную самокрутку, наслаждаясь видом полувековых деревьев и забитых досками окон. Почти как дома, честное слово. Потягивал, глядя в теплую, ласковую летнюю ночь, воображая, как развлекаются в недрах массажного салона.
Ах, Эдди, Эдди! Небось просыпаешься по ночам, мучимый совестью? Терзаешься ужасом жалких своих грешков? Думаешь, содрогаясь, что будет, когда узнает жена?
А может, ты зверь совсем другой породы – буйный, ненасытный? Может, захотел пощекотать нервы? Разгуляться вволю, учиняя то, из‑за чего наши предки и выдумали адское пламя?
Эдди, как там насчет Дженнифер? Ты ее мучил? А где спрятал тело?

Эдди покинул дом номер 113 по Омими‑стрит в настроении куда лучшем, чем то, с каким выходил из дома номер 371 по Эджвер‑стрит. Задержавшись у боковой двери, поболтал на прощанье. Послышался женский смешок. А когда Эдди уселся за руль, прежние страхи оседлали его. Я видел лицо Эдди. Он вырулил на мостовую, заехал в чей‑то двор, развернулся и по пути назад проследовал на расстоянии плевка от меня. Время удовольствия кончилось, настала пора кошмаров из разряда «А вдруг узнает?»
Я выбрался из машины, перешел улицу, протиснулся в узкий промежуток между припаркованным в проезде «Фордом F‑150» и кирпичной стеной. Подошел к наружной стеклянной двери, постучал в нее – вторая, деревянная, дверь за нею была уже открыта настежь. Сквозь стекло виднелись линолеум на полу и кухонный шкаф. В тусклом свете надо мной плясала мошкара.
Дверь открыла женщина, одетая в трусики и майку на бретельках. Не иначе, Дженни собственной персоной. Слишком мелкорослая для модели, и лицо простоватое. Добродушное, округлое. Фермерская дочка на все сто. Но до чего ж симпатичная! У Эдди губа не дура.
– Случайных путников принимаете?
Осмотрела меня с головы до пят, улыбнулась, потерлась щекой о свое плечо, будто котенок. И в глазах ее прочиталось: «Когда они выглядят как ты – конечно!» Но вслух сказала:
– Дорогой, плечи натрудил?
– Угу. Весь мир на плечах таскаю.
Махнула рукой, приглашая – элегантно, изящно. Видно – не пьяная. Я, честно говоря, и не представлял, чего ожидать от провинциальных секс‑услуг. Может, гнилых зубов и «бля» через слово? Дженни мои страхи успокоила. Чистенькая, и в доме опрятно – хоть бы тарелка грязная у мойки на кухне. Полы чуть прогнулись – у старых домов, как и у старых людей, нелады с прямизной. Мебель, однако, новая и безвкусная. Впрочем, не мне о вкусах распинаться.
В гостиной почти все место занимали два массажных стола, застланные белыми простынями и выглядящие почти как больничные койки на колесиках. Диванчик, плоский телевизор и журнальный столик придвинуты к обзорному окну. Наверняка днем Дженни складывает массажные столы и предается любимому занятию прочих смертных: тихо гниет перед телевизором.
– Чего хочешь, красавчик?
– Размяться, – ответил я, вытягивая комок мятых десяток и пятерок, настрелянных за день.
Размяться, конечно. У меня всегда сперва – секс, а уж потом работа.
– Да, а потом – пара вопросов.
Дженни не фыркнула и не поморщилась – выдержанная. Шлюхи обычно ненавидят любителей порасспрашивать – большей частью душевно терзаемых болванов с доходом. Эти недоумки тоже хотят всего лишь потрахаться, но больная совесть развязывает язык. Обязательно хочется посочувствовать несчастной, вынужденной торговать своим телом, будто хотят зараз ублажить и ее, и свою мораль. Знавал я шлюху, вытатуировавшую на выбритом лобке: «Только деньги!» В ответ на расспросы указывала: «Читайте объявление». Пожаловалась мне однажды: «Достали уже! Мне хоть за каждое слово тариф назначай!»
– Вообще‑то вопрос только один.
Дженни ухватила меня за руку и потянула в сумрак гостиной.
– Валяй.
– Ты знаешь парня, только что побывавшего здесь?
– Конечно, – ответила, расстегивая мне ремень и открывая ширинку. – Это Брэд.
– Да, Брэд. Конечно. – Я улыбнулся.
– И в чем дело с Брэдом? – спросила, поглаживая мне промежность. Большинство шлюх как сборщики на конвейере: движения отточены до автоматизма.
– Он сюда заглядывал в прошлую субботу близ полуночи?
Дженни замерла. Отступила на шаг, глянула сконфуженно – в самом деле, неловкая ситуация: у меня джинсы уже до колен спущены.
– Ты имеешь в виду, когда девушка эта пропала… тезка моя?
– Угу.
– Ты коп или как?
– Или как. Частный сыщик. Меня ее родители наняли, полиции поспособствовать.
Наверное, она и так догадалась. Большой сметки не нужно, чтобы подметить: мы по одну сторону баррикад, хоть я – чадо мегаполиса, а она – провинциальный цветочек. Мы оба с той стороны, откуда копов обзывают «свиньями».
– Думаешь, найдут ее?
Судя по тону, историей с пропажей она заинтересовалась и наверняка была в курсе новостей. Полагаю, не слишком‑то приятно узнать об исчезновении тезки в таком‑то крохотном городишке, в особенности учитывая то, чем Дженни зарабатывала на жизнь.
Я пожал плечами – дескать, безнадежно.
– Нет. Скоро – уж точно нет.
– И я так думаю, – отозвалась рассеянно. – Знаешь, у меня предчувствие…
Твою мать! Предчувствие у нее. Кино мы насмотрелись.
– Так Брэд заглядывал? – повторил я настырно.
– Брэд?.. Ну, был. Явился в субботу на ночь глядя, ну, ты понимаешь, – пожала плечами равнодушно. – Вылиться захотелось.
– Я так и понял, – ответил я, глянув искоса на спущенные штаны. – Но ведь надо удостовериться, сама понимаешь.
Рассмеялась хрипло, шагнула, правой ногой стянула мои штаны до щиколоток.
– Значит, ее старики тебя наняли?
– Угу, – ответил я, прижимаясь к ней своим зашевелившимся хозяйством. – Я сыщик знаменитый.

Потом я расспросил ее основательно – кому, как не ей, знать о городских подонках, свихнувшихся на сексе? Ради такого дела оба массажных стола сдвинули вместе. Дженни мне на грудь улеглась. Рассказывала и помаленьку шевелила моего нижнего приятеля – по привычке, наверное. Поведала мне, что когда услышала про Дженнифер – Дженни звала ее «другая Дженнифер», – тоже подумала о местных сексоголиках. Да, кое‑кто из клиентов любил небезобидные забавы, но именно эти клиенты, как ей казалось, меньше всего склонны к чему‑нибудь сомнительному за стенами массажного салона.
– Вообще, со мной лучше шутки не шутить, – сообщила, указав небрежно пальцем в дальний конец зала, где виднелись двери, должно быть, в спальни.
– Почему?
– Потому что мой братец там вон постоянно режется на приставке в видеоигры.
– Братец?
– Ну, сводный. Джером. С ним никто шутки не шутит.
– Ты могла бы меня ему представить?
– Если только ты шутки шутить задумал…
Из моих скомканных джинсов вдруг донеслись аккорды «Черного на черном» «AC/DC».
– Пардон. – Я отлепился от вспотевшей Дженни. – Увы, время расписано по минутам.
Она фыркнула в ответ: «И у меня!»
До чего же я обожаю шлюх! Почти как дурь, заставляющую их торговать собой. У меня аж мурашки по коже, как представлю: где‑то поблизости, под шкафом или в ящичке, дожидается пухленький пакетик со счастьем.
Звонила Молли.
– Угу, – объявил я в трубку.
– Апостол, ты где?
– В пивнухе, – ответил сварливо: мол, где мне еще быть?
– Пив – что?
– Пив‑ну‑хе! Знаешь, это место, где пиво пьют.
– Апостол, не надо придуриваться! – Ишь как фыркнула в трубку, мол, время – деньги. – Шевелись! Буду ждать на углу Инкерман‑стрит и Кейн.
– Что такое? Почему?
– Потому что Нолен нашел отрезанный палец.

Упс! Классическая картинка внезапного прозрения. У Молли, оказывается, был сканер, перехватывать полицейские переговоры. Я сколько раз хотел такой заиметь, да не сподобился бабок набрать. Очень уж скверно карта ложилась и слишком часто массажные салоны попадались по дороге. А пока я шлялся в ночи, пытаясь унять порочные страсти, Молли пересматривала сериал «Место преступления» и бдительно прослушивала назначенных государством слуг и защитников народа.
– Стой, стой! – вдруг выпалила отчаянно.
Я услышал писк сканера.
– Вот дерьмо, вот же дерьмо…
– Что такое? Детка, с чего ты перепугалась?
– Еще один! О боже мой, Апостол, – еще один! Всего в паре кварталов – еще один палец!
– Как? – возопил я, прыгая с одной ногой в штанине.
Дженни расхохоталась – я трусы забыл надеть, и бедный обмякший член болтался селедкой.
– Они сказали, как умудрились найти?
Я испустил нестройную череду проклятий.
– Апостол, сейчас времени нет для разговоров. Я к ним. Встретимся на углу, ладно?
– Молли! – заорал я в пищащую трубку.
Вот же странно: ведь договаривался с Бонжурами о платеже вне зависимости от результата. Найду или дурака проваляю – заплатят одинаково. Но чувство такое, будто просрал всё и вся. Гребаный неудачник. Хоть бы шевелился быстрее, что ли…
Я ведь с самого начала посчитал ее мертвой, разве нет?
Чмокнул на прощанье Дженни в губы, оставив ее стоять нагишом с кучей скомканных купюр в левой руке и с моими трусами в правой. Уже отъезжая, укорил себя за оставленные трусы. Отличные ведь, прямо из номера «Нэшнл джиографик» про китов мира. С голубым китом аккурат на причинном месте – детка, жди фонтана.
Впрочем, отличный повод заглянуть еще раз на Омими, 113.

Не успел я дверь «фолька» закрыть, как телефон забренчал снова. Альберт, мать его, нашел же время!
– Приве‑ет! – завопил под аккомпанемент разноголосого гомона и музыки. – Апостол, дружище! Уже и не надеялся тебя поймать! Чем занимаешься среди ночи?
Альберт явно наклюкался в дупель.
– Перечитываю «Войну и мир». Торчу от этой книги, особенно когда французов громят. А ты?
Альберт заржал. Ага, когда за галстук заложим, мы крутейшие парни во вселенной, обаяшки и симпатяшки. И регот‑то какой: хозяин жизни. Он даже не в дупель наклюкался, а в дым, драбадан и отмену рабства.
– Спонтанный выпускной у нас. Несем чепуху, снимаем красоток – сам знаешь, как оно.
– В чем де…
– Зелень докурили, – перебил Альберт. – Понимаешь, о чем я?
– Не беспокойся – подброшу еще, – заверил я, мысленно выматерившись.
– Стол, ты крут! Ты круче всех! Тебе посвящается «бис!» в каннабисе!
И заржал над собственной остротой. Очень смешно. Сквозь ржание пробился милый девичий голос: «Это твой парень? Твой парень?»
– Да! – проревел Альберт. – Он классный!
– А тебе посвящается «заткнись» и «заткнись, ради бога»! – сообщил я.
Знаете, мне вовсе не улыбается выступать «парнем» Альберта, тем более «классным».
– Ты что, растрезвонил всем вокруг про наше взаимовыгодное сотрудничество?
Снова заржал – будто я шучу с ним.
– А если серьезно, Стол, – слушай сюда. Хотел раньше позвонить, да из головы вылетело, к чертовой матери. Думал: ну, послание оставлю. Пустоголовый… Знаешь, Стол, ты – мой любимейший крутейший засранец!
– А ты – мой любимейший узкоглазый умник. Выкладывай, чего накопал.
– Уй, прости. Дело такое: я позвонил старому приятелю, он писал диссертацию по философии в Беркли. Баарс уже уволился, но обсуждали его вовсю.
Пьяным всегда кажется: их новости – залет, убой и вселенская драма.
– Выкладывай, не тяни.
– Гениальный, странный, разведенный.
Как им нравится человека загадками мучить, приберечь на потом кусочек посочней!
– По слухам, он второкурсницу свою обрюхатил…
Любопытно. Но ведь наверняка не самый сочный кусок накопанного.
– Альберт, не тяни. Что еще?
– Стол, он курс лекций читал о сектах! Представляешь, о сектах! – проорал в трубку.
Жутко важная новость, надо же.
– Ну допустим.
– Да ты мозгами пошевели! Выходит, он все знал!
– Что все?
– Все о них. Психологию сектантства, социологию, историю. Знал доподлинно, как секту организовать, как представлять, что проповедовать…
Замолк. Из трубки снова полился разноголосый гомон. Альберт выдержал паузу и объявил:
– Стол, это просто невозможно!
– Невозможно? Что он верит в свою галиматью?
– Именно! Он ведь сознательно манипулирует своими учениками. Тут еще хуже, чем с Роном Хаббардом. Гораздо хуже!
Да, все становится на свои места. Правило наихудшего дерьма в действии.
– Эй, а как там насчет травки? – Серьезность Альберта иссякла, и вернулась пьяная ипостась крутого парня. – Может, у тебя номерок есть, а… чтобы позвонить куда надо, понимаешь?
– Попробуй Кимми позвонить, она как раз должна освободиться. Я тебе эсэмэску с ее номером отправлю.
Тогда я обдумывать услышанное не стал. Следовало улучить минутку поспокойнее и прокрутить как следует в памяти.

Умытая симпатичная Молли торчала одиноко на перекрестке, выглядящем на удивление цивилизованно – почти Ньюарк. Три полицейские машины перекрыли улицу, высвечивая фарами окрестные кирпичные стены. Там и сям на тротуарах толпились зеваки, впрочем, не много. В остальном картинка была идиллически мирная, и коп наблюдался лишь один.
– В пивнухе, значит? – спросила Молли вместо приветствия.
– У каждого свои потребности, – ответил я уклончиво.
– Апостол, зачем ты врешь всякий раз, когда спрашивают, где ты?
– Остроумие тренирую, – ответил я, удивляясь: неужто у нее сейчас мои похождения на уме? – И напоминаю себе: я всего лишь пленник реальности этого мира.
– Апостол, ты чудик! – заявила Молли, качая головой. – Самый странный чудик из всех, кого знаю.
– Повезло тебе. И мне тоже, – подытожил я и, чтобы сменить тему, напомнил о деле: – Какие пальцы нашли?
– Указательный и посылательный.
– Какой?!
– Этот! – И показала мне средний палец.
Мною временами овладевает паранойя: а вдруг женщины, интересующие меня, способны прозревать мое нутро? Видеть все до копоти в закоулках души? Наблюдают и прозревают, но играть не прекращают – нравится им мое внимание. Так вот: при виде пальца Молли паранойя забила во мне фонтаном.
А Молли тем временем деловито и подробно описала, где, что и как. Первый палец нашли в паре кварталов отсюда, во дворе старого безногого калеки, вьетнамского ветерана. Удивительным и непостижимым образом второй палец нашелся через час. Компания старшеклассников «случайно» попала в заброшенный склад, красовавшийся перед нами, – «искали потерявшуюся собаку».
Вымотанный донельзя подчиненный Нолена, как видно уже оттарабанивший день на дежурстве, не пропустил к месту находки. Даже разговаривать отказался. Пришлось прохлаждаться снаружи. Я принялся изучать сборище зевак. Маньяки любят понаблюдать за суматохой, ими произведенной. И описывал увиденное Молли. Шепотом – чтобы не спугнуть ненароком.
– Скинхед со лбом, морщинистым, как мошонка…
– Футбольный тренер с педерастическими фантазиями…
– А от травы, которую вон тот панк курит, я бы и сам не отказался…
– Смердючий уродец… мой бог, до чего ж страшный!
Молли без труда удалось рассмешить. Отлично – люблю подшибить двух птиц одним выстрелом.
Когда Нолен наконец появился, выглядел как солдат после бомбежки – ошарашенный, растрепанный. Кепки нет, на левом плече – пятна пыли. Сразу руку к нам протянул: мол, успокойтесь, дело в шляпе.
– Пальцы уже в мешках, запечатаны. Посылаем их в Питтсбург на экспертизу ДНК. Надо же удостовериться, от Дженнифер ли они. Да и узнать нужно, отрезали их, пока она была жива или… – Тут поперхнулся, словно комок в горле застрял. – Хотя наш док говорит… в общем, отрезаны они после смерти.
Повисла тишина. В группе подростков на углу кто‑то засмеялся.
– А можно нам на места глянуть? – попросила Молли. – Позволите нам посмотреть?
– Какие места? Где пальцы нашли?
– Ну конечно! – выдала Молли язвительно – и получила предостерегающий тычок локтем в ребра.
Личный опыт: с людьми вроде Нолена стоит быть поосторожнее как раз потому, что они не склонны обижаться. Добродушие и незлобивость провоцируют хамство. Грустная правда: если человека можно безнаказанно обидеть, его и обижают. И чем легче его обидеть, тем проще изобрести для этого повод. Предел дозволенного наше подсознание устанавливает, оценивая долготерпение мишени.
– Да нечего там смотреть, – сознался Нолен, скребя в затылке.
– И никаких записок?
– Записок?
– Ага. – Молли начала терять терпение. – Знаете, вроде требований выкупа.
– He‑а. Только пальцы в странных маленьких клетках.
– Клетках? – переспросила Молли недоверчиво.
Кажется, до нее начало доходить.
– Ну да. – Нолен пожал плечами. – Наверное, чтобы твари какие‑нибудь не унесли.
– Чтобы пальцы эти наверняка нашли, – вставил я.
Да, бля.
В штанах запели гитары. Наверное, Альберт потребовал у Кимберли травки, и секретарша хочет устроить боссу головомойку: зачем телефон дал без спроса? Я не ответил. Хватит мне женского нытья – еще и Молли пристала хуже разведенки, требующей алименты на чадо. Дескать, уговори Нолена, пусть покажет места находок.
– Ты привыкай, – посоветовал я. – Подобные нам обречены смотреть издали.
– А если там, ну, улики?
Улики… Под общими заблуждениями всегда кроется преувеличенное мнение о наших способностях и знаниях. Мы знаем куда меньше, чем кажется. И влиять на события можем в куда меньшей степени, чем рассчитываем. Зачем нам с Молли улики? Даже серьезный криминалист большей частью гадает наобум.
– Молли, ты снова детективов насмотрелась?
Молчание – знак согласия. Единодушного решительного одобрения.
Некоторое время стояли молча на растрескавшемся тротуаре, глядя на мертвые дома вокруг, бесполезные среди ненужного. Я поежился. Забавно, как мир сигналит о себе. К примеру, можно время определить по остыванию тротуарного бетона.
– Думаешь, шансы есть? – спросила Молли растерянно.
Я глянул с интересом: раньше никогда такой беспомощности и уныния в ее голосе не слышал. Второй мой психоаналитик сказал однажды: мол, я гоняюсь за юбками не из‑за древнего инстинкта, предписывающего распространять свой генетический код, а из‑за желания новизны. Я люблю женщин, пока они незнакомки.
А Молли была такая красивая в сине‑красных сполохах полицейских огней.
– Шансы? – переспросил я.
Ох ты, да у нее глаза на мокром месте!
– Ну да… что это пальцы… Дженнифер.
– Ты серьезно? – Хотел рассмеяться, но напрягся и изобразил уныние. – В таком городишке лишним пальцам взяться неоткуда. Дерьмо дела.
– Так она… она умерла…
– Конечно.

В мотель приползли усталые, как собаки, а я еще и взвинченный. Назад возвращались каждый в своей машине, и оттого я не по‑детски завелся. Будто догнать ее надо, прижать, подрезать. Водительский азарт и злость, ставшие похотью. Когда подошли к мотелю, мое сердце аж подпрыгнуло в груди. И заплясало, когда Молли пошла за мной.
Конечно, Молли устроила спектакль. Капитуляция невинной девицы, истощившей силы в противостоянии домогательствам. Но она‑то сама хотела, может, ей и нужно было. Дело темное. Я до сих пор толком не пойму, отчего женщины, в особенности красивые вроде Молли, снисходят до меня и позволяют затащить в койку. Так или иначе, век постельных милостей недолог.
Мы долго целовались, шаря друг по дружке, поглаживая, лаская. Обожаю отдающихся женщин, обожаю робость, еще не побежденную желанием. Сплелись, будто нити каната, шлепнулись на кровать. Я перевернул Молли на спину, втиснулся промеж ног, и тут – упс!
– Подожди! Подожди! Какая у тебя рок‑группа любимая?
– Э‑э?
– Про человека так много узнаешь… по его любимой музыке…
Хотите – верьте, хотите – нет: я не очень‑то и удивился. Может, от усталости или от смущения накануне первой близости женщины спрашивали у меня кучу всевозможных несуразностей. Просто кучу.
– «Monster Magnet».
– Никогда про них не слышала. В чем их конек?
– Не знаю. Комиксы с метафизикой.
Нахмурилась – а не лапшу ли я ей вешаю на уши?
– Хм… А еще какая у тебя любимая, после этой твоей?
– «Tool».
– «Tool»… Я… их… ненавижу этот инструмент!
Я уже терся о нее, медленно и сладостно.
– Инструмент любит тебя, – объявил я, ухмыляясь, будто зацапавший попугайчика кот. – Малышка, инструмент тебя любит длинной хорошей любовью. Всю ночь.
Она засмеялась. Застонала.
– Дурак… как ты можешь…
Выдохнула – будто я свечка рождественская, и задуть надо.
Отлично!
Как обычно, я очнулся посреди ночи. Молли лежала, запутавшись в простынях, распластавшись, словно десантник под нераскрывшимся парашютом. Я включил телик без звука, полез за травой. Сидел, окутанный дрожащим, рассеянным светом, глядел на мечущиеся по экрану фигуры, сворачивая толстую самокрутку.
И вздрогнул, заслышав голос Молли.
– Как оно? – спросила, не отрывая головы от подушки.
Надо же! Думал, дрыхнет без задних ног.
– Липко, – ответил я, сворачивая ганжу в идеальный цилиндрик. – Вонюче. Как и положено траве.
Приплющенная подушкой улыбка.
– Я не про то, – выговорила, перевернувшись на спину.
Смахнула неловко прядь волос с лица.
– Как оно – быть тобой?
Я принялся раскуривать косяк – отличный способ выиграть пару секунд, когда цыпочка вздумала спрашивать несуразное. Но за выигранные секунды в голову ничего так и не пришло.
– Нелегко… иногда.
– Почему? – спросила, глядя в потолок.
Разноцветные отблески от телевизора пляшут на дешевых гипсовых завитушках.
Я выдохнул облако дыма – эдакий призрачный рог над кроватью, пожал плечами.
– Представляешь, когда по радио все крутят и крутят один и тот же хит‑парад?
– Конечно. Потому у меня в квартире спутниковое.
– У меня в голове такой хит‑парад. Все время.
Повернулась, глянула на меня.
– A‑а, ты имеешь в виду память. Воспоминания?
– Сильнее всего цепляются самые гнусные – вот в чем проблема. И они же приходят не как расплывчатые обрывки, а будто переживаешь заново. С запахами, с теми самыми эмоциями. Вроде сна наяву.
– Расскажи что‑нибудь… для примера.
Так и думал: захочет образчик.
– Ну… у моей матери глаза были похожи на твои. Иногда гляжу на тебя и вижу нашу кухню в родительском доме, мама чай готовит. На кухонном столе прямоугольник – свет из окна падает, а по нему муха из угла в угол, как по карте острова сокровищ, пятнадцать шагов туда, стоп, двадцать – сюда. А мама улыбается – она всегда радовалась жизни, улыбалась всегда и меня бранила за хмурость, – улыбается и смотрит в окно, а на глазах слезы. Спрашиваю: «Мам, в чем дело?» Она поворачивается, моргает так, слезы по щекам катятся, улыбается мне – а улыбка ободряющая такая, мол, хороший мой мальчик, – и говорит: «Апостол, у меня рак. Врачи говорят, мне несколько месяцев осталось».
– Боже мой! – прошептала Молли.
– Это еще ягодки, малышка, еще ягодки.

Дорожка восьмая
УСАДКА

Пятница 

Позавтракали вкусно, но до крайности уныло. Я‑то часто тыкался носом в грязь, меня поворотом фортуны не удивить. У меня даже сочувствие изобразить не вышло. Выдавил пару банальных утешений.
Да и как уже писал, я с самого начала посчитал Дженнифер мертвой.
А вот по Молли разочарование прошлось как цунами. В молодости надежды всегда витают за облаками, ничем не приструненные. С возрастом добавляется свинца в душе и песка в карманах. Конечно, и у нее, как и у всех людей, имеется багаж повседневной паранойи, наборчик суеверий и скверных предчувствий типа: не радуйся заранее, покупая лотерейный билет. Но в глубине души сидит вера: все должно сложиться, получиться, выйти и фантастически повезти. Дженнифер Бонжур найдут живой, хотя и измученной, голодной и в синяках, приличного с виду злодея поймают, а душераздирающий репортаж об этом вознесет Молли Модано к вершинам журналистского Олимпа. Непременный хеппи‑энд кукольной истории, впечатанный в извилины.
И вот пожалуйста: оптимист встречает могильщика.
– А как доктор может определить? – спросила Молли упрямо.
– Что определить?
– С мертвого или с живого пальцы отрезаны?
– Не знаю. Может, ткань живая и мертвая по‑разному режутся? Или срез бескровный – ведь когда сердце останавливается, кровь не течет.
Молли нахмурилась, глядя в бекон.
– Пальцы же могут быть и не от нее… точно ведь неизвестно.
– Ох, Молли…
Замолчала. Жует, глядя в тарелку. Ох, детка, я столько здорового цинизма мог бы высыпать на твою прелестную головку! Во мне остроумие просто бурлит. Но бедняжке по‑настоящему скверно, я же вижу, и не только из‑за жутких этих пальцев. Сегодняшней ночью она хотела забыться в моих руках, не думать об ужасе и смерти. И что увидела? Не в одних шрамах дело, хоть их и хватает. От меня несет смертью. Все мои женщины рано или поздно это распознают – глядя на мои запястья или видя выражение лица.
Я подождал, пока она расправится с яичницей, и шлепнул папкой об стол.
– Что это?
– Упражнение для чтения вслух. Почитай мне.
По правде говоря, я бы все равно попросил ее прочитать, но раз уж ее так очевидно следовало отвлечь и развлечь, почему не совместить приятное с полезным? Она терзаться не будет, и мне выгода. Образец милосердного эгоизма.
– Угу.
– Это копия протокола. Нолен снял показания Энсона Уильямса.

Усадьба выглядела местом инопланетного сборища из «Звездного пути». Под здоровенными ивами у входа суетилось дюжины две «системщиков», все одетые в белую униформу вроде той, что я видел на Энсоне и Баарсе во время первого визита. Женщин было больше раза в два, чем мужчин, и я подумал: может, Дженнифер оказалась не с той стороны любовного треугольника? Все сплошь молодые, а разнообразию лиц и цветов кожи любой борец за политкорректность позавидует.
Наверное, я застиг перерыв между занятиями.
Включил радио на всю катушку – привлечь внимание. Из динамиков полились древние могучие вопли «Iron Maiden». «Системщики» уставились на ползущий «гольф». Я же, солнечно улыбаясь из‑под очков, выставил руку в окно, изобразив вулканское приветствие из «Звездного пути». Я позвонил заранее, и меня приветствовали с равнодушной, формальной даже благожелательностью, как и при первом визите. Подошел Стиви и остановился, ожидая, пока я вылезу из «гольфа» к солнцу, жаре и пыли.
– Шикарный новый костюмчик, – объявил я, подходя к стеклянным дверям.
Стиви скривился – костюм, разумеется, был тот же самый, но смолчал. Я проскользнул мимо «системщика» в кондиционированную прохладу.
– Отчего толпа у входа?
– Иногда Ксен учит снаружи, под солнцем. Настоящим солнцем.
Глянул холодно, насмешливо.
– Угу, – отозвался я. – Интересно, а ожоги от невидимого солнца тоже невидимые?
Стиви не ответил. Хам яйцеголовый.
– Наверное, у вас для этого невидимый солнцезащитный крем, – пробормотал я себе под нос.
На этот раз Стиви провел меня за угол и дальше по длинному коридору. Через окна открывался меланхолический вид на дальнюю от входа часть Усадьбы, довольно мрачную. С другой стороны наблюдались двери с надписями вроде «Консультация № 1». Стиви безучастно посоветовал ожидать в «Консультации № 4».
– А какой коэффициент защиты от солнца у вашего крема? Миллион, наверное?
Бедняга стиснул зубы, изобразил улыбку и удалился. А я остался ждать, мурлыча под нос песенку «Whitesnake», услышанную по пути в Усадьбу, и раздумывая, откуда у Баарса деньги.
Интересно, во сколько нынче обходится персональная секта?
Энсон Уильямс не заставил себя ждать.
– Скажите, это правда? Они нашли ее… палец?
Сегодня прямо всё и все – вопреки ожидаемому. Энсон оказался здоровенным, слегка ожиревшим, широколицым детиной с дредами, но на удивление прямодушным и дружелюбным. Интеллигент, право слово. И голос тихий, низкий, гортанный. Я послушал Энсона минут пять и уверился: этот к исчезновению Дженнифер непричастен. Такие мучаются совестью, если друзей в покер обыграют. Интеллигентишка жалкий, лох лохом.
– Палец нашли, и, скорее всего, женский – но чей, еще не установлено.
– Но… – Он запнулся и уставился на меня.
Я в двадцать седьмой раз вижу подобный взгляд: недоумение, горечь, страх, опасливое любопытство и беспомощность – будто кто‑то связанными руками рану пытается нащупать.
– Энсон, послушай: у меня опыт уже изрядный в подобных вещах. Я знаю: порой все прямо и очевидно, а иногда – запутанно. Лучше всего просто делать свое дело. Работать и ждать, пока факты обнаружат себя.
Закусил губу, кивнул. Ох ты, бедный теленок! Я принялся расспрашивать.
Как и Дженнифер, Энсон узнал о «Системе» через Интернет. Поначалу смеялся над нелепостью, но, слушая записи проповедей Баарса, потихоньку заинтересовался. Объяснил мне: всегда пять‑шесть «системщиков» разъезжают, встречаются с «удаленными приверженцами», объясняют заинтересованным и желающим обратиться и предлагают посредством гипноза заглянуть в «скрытый мир» – мир в пяти миллиардах лет от сегодняшнего. «Ищущие» – так они называют своих коммивояжеров. То бишь Усадьба не убежище, а скорее база для операций.
Энсона загипнотизировал «ищущий» по имени Кэсси Герин 11 января 2005 года. Тремя днями позже Энсон – к отчаянию родителей, работавших на НАСА в Хантсвилле, штат Алабама, – покинул Техасский университет и отправился в Усадьбу обучаться у Баарса.
– Я знаю, вы считаете нас глупцами, – заметил Энсон с удивительной незлобивостью. – Но я не в обиде. Как я могу обижаться с таким знанием во мне?
– Вы это о чем?
– О «Системе отсчета». Когда ваш разум слеп и глух, заключен в тесную клетку, как можно упрекать вас в недальновидности? Конечно, вы цепляетесь за ее спасительные стены.
Энсон прямо светился, рассказывая про первые дни в Усадьбе и свои впечатления. Дженнифер тоже была новичком. Они подружились. Оба любили потанцевать. Но любовниками не стали, совсем нет. Когда я захотел узнать почему, Энсон просто пожал плечами: «Она же с Ксеном».
Я, пользуясь случаем, порасспросил про Баарса, надеясь обнаружить ревность – трудно было ее не заподозрить. Но если Энсон и злился на Советника – так они звали Баарса, – то ничем злости не выдал. Напротив – когда говорил про него, глаза загорались энтузиазмом, чуть ли не благоговением.
– Когда подъезжал, красоток видел – загляденье, – сообщил я неопределенно.
– Вы хотите спросить, спит ли Баарс с кем‑нибудь еще?
Похоже, склонность к обескураживающим откровениям – фирменная особенность «системщиков». Люди обычно стараются обойти болезненное или вообще отмолчаться, «системщики» же вываливают с ходу все как есть. Хорошая привычка, жаль только, я оттого кажусь себе фальшивым насквозь.
– Нет… По правде, я узнать хотел – они… э‑э… свободны?
Энсон глянул с мягкой укоризной, будто я у него спросил о различии между ролевой игрой и стрелялкой от первого лица, а он удивился моему беспросветному невежеству.
– Мистер Мэннинг, мне кажется, вы не за тех нас принимаете. Ксен не соблазняет учеников и не держит силой. Каждый из нас волен покинуть Усадьбу в любое время. Здесь вы не найдете громкого заголовка для таблоида.
Я припомнил разговор с Альбертом прошлым вечером. Несомненно, если кто и может придумать секту, на секту вовсе не похожую, так это Ксенофонт Баарс.
– Я и не ищу. Но ведь как Советник Баарс обладает определенными… хм… привилегиями, правами.
– И что?
Ага, тебе неприятно. Что ж, давить не будем, цапнем с другой стороны.
– Дженнифер ведь была ближе всех к Баарсу?
– Да, и что?
– По мне, вот и повод для ревности и злобы. Вы, Энсон, сколько угодно можете болтать про здешнее равенство и братство, но, по сути, у Баарса на руках все карты, и по какой‑то причине он решил выдать Дженнифер козырь.
– Но они же влюблены друг в друга! Кто может злиться на это?
– А как насчет Стиви? Он него так и пышет гомосексуальной ревностью.
– Стивен боготворит Ксена и никогда не причинит ему вреда. Ничем!
– А потеря Дженнифер была болезненна для Баарса?
– Ну конечно!
У меня шея затекла, и я пригнул голову сначала к одному плечу, а потом к другому.
– Что‑то ваш Советник не слишком‑то удручен потерей. Это вас не удивляет? Они же были так близки. А по нему не скажешь, что горюет.
– Поймите, Ксен – первооткрыватель! Гений. Как Магеллан или Галилей. Подобных ему скорбь и горе не остановят, в особенности когда им доподлинно известна природа скорби. Он – первый, отдернувший занавес, увидевший, каковы мы на самом деле.
– Значит, откровение на него снизошло.
– Откровение откровений!
Я еще не говорил вам, что Энсон такой же псих, как и прочие «системщики»? Жуткий народец.
Тут мы перешли к рассказу о ночи исчезновения Дженнифер.

Поверьте, я‑то уж знаю: никто не рассказывает дважды одно и то же.
Мне довелось вытерпеть множество яйцеголовых исследователей памяти. Один из них, Роберт Куниц, рассказал про эксперимент, когда испытуемым предложили записать, что они делали в день превращения «Челленджера» в груду дымящихся обломков. Через несколько лет этих людей разыскали и попросили сделать то же самое. Изрядная часть написала совсем другое. Некоторые даже на исследователей набрасывались: мол, они все подделали, вплоть до почерка.
– Кажется невероятным, не правда ли? – заметил Куниц снисходительно. – Но это именно так. Скверно у людей с памятью.
Психологи часто говорят с оттенком снисхождения – привыкли понимать людей лучше, чем те сами себя знают. Я тогда не согласился. Сказал, что у людей не просто скверно с памятью, а вообще никак. У Куница аж глаза загорелись: небось тут же проект исследовательский вообразил и толстенький грант на него.
В отличие от меня вы не вспоминаете прямо, не прокручиваете ленту назад, а воссоздаете. Без преувеличения вся ваша жизнь – пьеса, непрерывно дописываемый сценарий. Он более или менее привязан к реальности, но точным никогда не бывает. Вполне может потянуть на «Оскар», но уж никак не на Пулитцеровскую премию.
Потому для меня нестыковки в рассказах подозреваемых – необязательно признак сознательного обмана. Я же словно зрячий, судящий о впечатлениях слепых. Разница в показаниях может происходить попросту оттого, что подозреваемый – рассеянный болван, а не запутавшийся во вранье мудак.
С Энсоном дело еще осложнилось и протоколом. Если сравнить с виденным мною сто шестьдесят одним протоколом допросов, этот, мягко говоря, не блистал. Шеф Нолен был никудышным дознавателем и записывал не ахти как. Да и допрос произошел совсем недавно. А значит, Энсон еще помнит и свой рассказ, и то, как его записал Нолен. Так что тут подвох, скорее всего, следует искать не в противоречиях, а, наоборот, в чересчур гладкой стыковке. Потому‑то я и попросил Молли зачитать мне протокол. Хотел найти следы обдумывания, подготовки к допросу. Невинные обычно этим не озабочены. Думают, не нужно, – наивные глупцы! По моему горькому опыту, правда может быстрей усадить на электрический стул, чем вранье.
Фемида слепая, потому часто спотыкается и чересчур охотно слушает поводырей.
Начал Энсон как раз с нестыковки: не так указал время, когда они с Дженнифер вышли из Усадьбы. Маленькая нестыковочка, естественная и очень кстати. В протоколе значилось «20.25» – цепляет внимание подразумеваемой точностью, хотя, конечно, не настолько подозрительно, как, например, «20.31». В пересказе же время превратилось в «20.30» – вот это естественно и невинно, люди отмечают время наугад, кусками, не различая минут, не умея оценить такую длительность. То бишь Энсон показания не обдумывал. Это явный признак невиновности: если бы Энсон был причастен, то наверняка обмусолил все до последней детали, ведь только через показания он и может повлиять на расследование.
Дальше последовал сюрприз: милый интеллигент Энсон почти точно воспроизвел протокол. Само собой, не дословно, но при некотором умении и небольшом усилии нетрудно понять, от какой фразы произошла любая высказанная. Или какую записанную породила. Несомненно, Нолен, слушая нынешний рассказ Энсона, составил бы точную копию давешнего протокола. Мать вашу, и что бы это значило?
Ни‑че‑го. Ровным счетом. Еще один намек до кучи, еще одно подозрение. Спихнуть в общую копилку и пойти дальше.
К тому же связать добродушного и безобидного парнишку, по всем свидетельствам лучшего друга Дженнифер среди «системщиков», с отрубленными пальцами?
Попробуем‑ка с другой стороны.
– А как насчет родителей Дженнифер?
– Что вы имеете в виду?
Я изобразил задумчивость, потер шею пятерней. Чертовы мотельные кровати. Я‑то думал, гостиничная индустрия повсюду уже внедрила нормальные мягкие матрасы. Да, бля, как же.
– Она когда‑нибудь рассказывала про родителей?
– Конечно. Кто ж не рассказывает про своих предков?
– Не сомневаюсь: вы поняли, что я имею в виду.
– Понял, но…
– Отчего «но»? Почему вы не хотите рассказывать о них?
– Мне… мне неохота. Неловко как‑то.
– Вы пообещали никому не рассказывать?
– Угу.
– Но ведь обстоятельства изменились.
– Угу.
– Ситуация отчаянная, разве нет?
Закусил губу.
– Наверное, – выдавил наконец.
– Так расскажите.
Посмотрел беспомощно. Иногда уговариваешь, убеждаешь – никакого толку. Признаюсь, в такие моменты мне не по себе – предчувствие гадкое, будто кирпич вот‑вот свалится на голову. Кажется, вытянешь на свет божий гнусь, которую все хотели бы забыть, да не получается. Порцию дерьма, смердящего в памяти.
– Энсон, поймите меня правильно. Мы по‑разному смотрим на ситуацию, видим ее каждый по‑своему. Вы знаете нечто, вы пообещали, вы должны скрывать. Вы должны сдержать слово, это очень важно для вас, но взгляните с моей стороны. Обещание – это между вами и Дженнифер. По сравнению с делом, приведшим меня сюда, это игра. Мое дело – не игра, не слова, но реальность, стоящая за ними.
– Настоящая реальность, понимаю. – Энсон кивнул.
– Да, настоящая, как для вас «скрытый мир».
Я до сих пор кривлюсь от отвращения к себе, вспоминая. Тупо ведь прозвучало до невозможности. Я пытался обрисовать трагизм ситуации и лишь напомнил про ее иллюзорность человеку, верящему в иллюзорность мира.
Тем не менее Энсон проникся и рассказал про дружеское признание однажды поутру. Дженнифер переживала. Думала, может подвести и Ксена, и «системщиков», потому что не могла забыть прежней жизни, мучилась воспоминаниями. Когда ей было тринадцать, бессонной ночью довелось зайти в подвал родительского дома и наткнуться на папочку, тихо пьянствовавшего и смотревшего порно.
– Иди сюда, дорогуша, – позвал мистер Бонжур. – Ничего страшного… это все естественно.
Энсон рассказывал, глядя то на свои руки, то на стены. А я смотрел, безучастней сфинкса. Работа у меня такая – собирать человечью гнусь.
Собирать, разбирать и раскладывать по полочкам в безумной библиотеке моей памяти.
– Вы сказали: она боялась не оправдать надежд из‑за этого случая?
– Знаете, – Энсон пожал плечами, – Ксен говорит: мы должны учиться на этой… этих, – он сглотнул судорожно, – да, грехах, преступлениях. Причина страдания не важна, важен результат – наше впечатление, осмысление перенесенного. А чтобы осмыслить, мы должны принять свою жизнь целиком, со всем скверным и хорошим, должны понять: ничего, ни единого вздоха не пропало, не совершилось зря… Дженнифер… не смогла принять… согласиться с жизнью.
Наконец посмотрел мне прямо в глаза.
– Не могла согласиться с гребаным папочкой.

Пока Стиви вел меня от консультационной комнаты на встречу с Баарсом, я внутренне охал и ахал. Инцест… то‑то пованивало от мистера Бонжура…
Мне иногда кажется: ко всем подведен одинаковый моральный вольтаж. Разница лишь в том, как его тратить. Некоторые транжирят его на мелкие бытовые приборчики вроде борьбы за чистоту тротуаров и права секс‑меньшинств либо перемывание косточек окружающим, полемику за обеденным столом: мол, «А» такая сволочь, а «Б» – выскочка и вообще сука.
Другие тратят свой запас по‑крупному, на моральные печки и радиаторы человеческой вселенной: вступают в «Корпус мира», работают добровольно в приюте для побитых и изнасилованных. Что касается меня… у меня предохранительная коробка ни к черту. Мое моральное напряжение большей частью мирно уходит в землю. Правда, иногда случаются короткие замыкания, жрущие много энергии.
Честно говоря, даже слишком много, при моей‑то работе.
Бодро шагающий Стиви привел к тому же дворику, где мы накануне пили с Баарсом чай. Столик теперь выдвинули из тени на солнце, в чашках исходил паром чай. Ксенофонт Баарс сидит лицом к двери, как всегда бесстрастный, спокойный, белый костюм сияет под солнцем. Чистейшая, непорочная, будто светящаяся изнутри белизна – под стать сверкающему фарфору на столе.
– О, мистер Мэннинг!
Встал поздороваться со мной.
– Я бы предпочел зваться Апостолом, но боюсь, окружающие не оценят, – сказал я, уставившись на Стиви.
Баарс рассмеялся – смешливый он.
– Не бойтесь, мистер Мэннинг, невозможно не оценить по достоинству вашу замечательную персону. Я вас всегда буду почитать. Даже в старческом слабоумии. Не хотите ли выпить со мной чаю?
Невозмутимый, как статуя, Стиви неслышно удалился. Почти растворился в воздухе. Зловещий тип, прямо‑таки византийский царедворец. Не люблю я таких каменных идолов, моя работа – разбалтывать и без того разболтанных.
Баарс откинулся на спинку кресла, подставил лицо солнцу. Залитое ярчайшим светом, оно казалось неживым, пластиковой маской. Я захотел выдать что‑нибудь умное или на худой конец язвительное, но в голове все вертелось жалкое энсоновское: «Ксен говорит: мы должны учиться на этой… этих, да, грехах, преступлениях».
Любая вера задает свои правила хорошего тона. И не всегда приятные. Но об этом потом.
– Скажите мне, мистер Мэннинг, что вы видите, глядя на небо?
– Небо.
Он улыбнулся во все свои белоснежные тридцать два.
– А я вижу солнце.
Мать твою, вот же устроил момент духовного просветления. Дзен‑буддистское откровение, вроде хлопка одной рукой. А по‑моему, вышло глупо. Я чуть не посоветовал мистеру профессору открыть шоу на местном кабельном телевидении, под названием «Дзен у Ксена». Но все же не посоветовал, а продолжил гнуть свое.
– Я побродил немножко по городу, постучался в двери, переговорил с людьми, отыскивая зацепки. Знаете, «Систему отсчета» многие не любят.
– Конечно, опрашивая, заметок вы не делали, – сказал Баарс, не раскрывая глаз.
Сбил меня с толку, признаться. Но я виду не подал и продолжил, решив про отрубленный палец пока не рассказывать.
– Мне интересно: в Раддике есть кто‑нибудь, по‑настоящему вас ненавидящий? Свирепо и непримиримо, со сжатыми кулаками и пеной у рта? Известно же, новые секты… пардон, новые религиозные движения, подобные вашему, всегда сталкиваются с ханжеством и – будем откровенны – явной дискриминацией.
Повернул голову, глянул на меня – не иначе, я таки его заинтересовал. Почти всякому нравится думать, что его преследуют и учиняют вред. Почти все с радостью хватаются за возможность пожаловаться на жизнь.
– Как вы полагаете, мистер Мэннинг, откуда ваша замечательная память?
Надо думать, впервые на моем лице нарисовалась отчетливая подозрительность.
Баарс рассмеялся добродушно.
– Не пугайтесь так. Вы же меня в Интернете искали?
Я пожал плечами. Да уж, Ксенофонта Баарса трудно недолюбливать. Харизмой от него так и веет. Может, он нечто вроде Барака Обамы среди сектантских вождей?
– Спорим на тридцать баксов, меня в Интернете больше?
– Ну конечно! – Баарс расхохотался. – Похоже, масса исследователей ждет не дождется заполучить вас и превратить в лабораторную крысу.
– Да уж. Впрочем, теперь это не актуально.
– Но ведь ваша память осталась прежней? В заметке для «Нью‑Йорк таймс» один из исследователей прямо назвал ее «чудесной». Вы тоже считаете ее чудом?
– Не в большей степени, чем любое другое отклонение.
– Довольно удачное отклонение, не находите?
– Я бы назвал это скорее удачным уродством.
Позабыв про дзен‑буддистское солнце, Баарс уставился на меня. Тень от носа падала ему на губы, и я вдруг впервые заметил, насколько мал – смехотворно мал – его рот.
– Апостол, нигде нет совершенства. Закон больших чисел справедлив и в будущем, и в том, что вы называете настоящим. Со столькими миллиардами людей сбой может дать и самая отлаженная система.
– Вы хотите сказать, что на мне обслуживающая эту реальность машина дала сбой?
– Не совсем. – Баарс улыбнулся грустно. – Вы сами машина. Разновидность квантового компьютера, видящая сны о млекопитающем прошлом.
– Где‑то я уже слышал про «жизнь как сон».
Тут я попытался представить его запихивающим в рот гамбургер – и не смог.
– Точнее, мы не спим, а галлюцинируем. Вокруг нас вполне реальный мир, усердно, но не слишком аккуратно замаскированный под действительность давностью в пять миллиардов лет. Мы вроде шизофреников, подрисовывающих элементы реального мира в свой бред.
И что прикажете на это отвечать?
Да, бля.
Тут я себе напомнил: «Ты, Апостол, здесь только ради Дженнифер, не ради обсуждения безумных учений свихнутого профессора сюда приехал. Не впадай в ересь, Апостол!»
– И какое отношение это имеет к моей чудесной памяти?
– Прямое. Иногда наше истинное естество просвечивает сквозь оболочку невежества – и вот перед нами удивительные способности, редкостные таланты. Но воспринимаем мы лишь тусклые отблески скрытого. Подобно психопатам, не умеем правильно объяснить воспринятое. Говорим о привидениях, о памяти былых жизней, общаемся с Богом, обретаем прозрение. Список чудесных дикостей невероятно длинен, уверяю вас!
Это он уже в девятый раз говорит «уверяю вас».
Интересно, классифицировал ли кто‑нибудь способы представить глупость верхом мудрости? Желчь всколыхнулась во мне – и тут по рассудку моему кирпичом грохнуло понимание: до чего ж Баарс складно и совершенно придумал! Идея же вполне безобидная и, если вдуматься, разумная. Все паранормальное, все представляющееся голосом свыше получает вполне логичное объяснение. Немножко технологии и очень, очень много времени – и вот вам подарок.
– Все трансцендентное на ладошке, – подумал я вслух.
Давняя моя подружка, студентка‑философичка Саша Ланг, любила потрепаться про человеческую жажду трансцендентного, чего‑нибудь, уводящего от убожества и скуки повседневной жизни. Я в ответ натужно острил про молочные реки и кисельные берега.
Умница Баарс придумал способ и насытить жажду чудесного, и объяснить его – двух зайцев одним выстрелом!
– Да, да, все трансцендентное! – вскричал он.
И залепетал пулеметно о своих лекциях про трансцендентное в Беркли, про книжку, написанную перед «прозрением». Пятнадцать лет он размышлял и постиг: смотреть на паранормальное нужно с другой стороны! Видимая реальность – всего лишь жалкая часть общей картины, ущербное, ограниченное искажение. Попробовал гипноз и узнал «скрытый мир», истинное настоящее, где человечество слилось с изощренной машинерией. А заодно понял, насколько мало мы видим.
– Взгляд через замочную скважину – вот доступное нам! Но мы больше ничего не знаем и принимаем мизерную часть за целое!
А я, откинувшись на спинку кресла, смотрел на человека, упивавшегося собственным бредом.
Должно быть, на моем лице проступило отвращение. Баарс заметил это и заговорил спокойнее.
– Вы уж простите мой чрезмерный энтузиазм, – изрек, глядя с нескрываемым торжеством, точь‑в‑точь счастливец, правильно угадавший букву в телешоу «Колесо фортуны».
– Да чего уж там, – сказал я, картинно озираясь. – Здесь никого, кроме нас, старых любителей травки.

Мистер Баарс, вне всякого сомнения, был полный и абсолютный задрот. И чем больше трепался, тем безобиднее выглядел. Трудно подозревать пустомель. Ей‑ей, хотелось ухватить его за шкирку, встряхнуть хорошенько и гаркнуть в ухо: «Да ты что, совсем спятил?»
Бедняга на самом деле ВЕРИЛ! Недавние пьяные откровения Альберта про курс сектоведения в Беркли меня полностью убедили: знающий всю механику сектантства Баарс соорудил аккуратную персональную кормушку‑поилку, источник самоублажения, а его «Система отсчета» – наглый, циничный обман. А сейчас… Обычного человека щенячий энтузиазм после гибели любимой изобличил бы: ведь людям свойственно скорбеть о потерях. Но если этот мудила искренне верит, он должен радоваться ее переходу в лучший мир! Гребаный фанатик.
Дорогой Апостол Мэннинг, ты теряешь почву под ногами. Заплутал. Может, отдаться Баарсу – пусть просветит относительно настоящей и ненастоящей реальности?
– Мистер Мэннинг, я могу показать вам. Под гипнозом.
– Извините, я лучше воздержусь. В детстве меня гипнотизер хотел изнасиловать, – соврал я, думая про Дженнифер и ее папочку и не будучи от этих мыслей в восторге.
Я перевидал немало психологов и знаю: краеугольный камень гипноза – внушение подопытному своих идей, подчинение воле. Даже если сбросить со счетов подозрение в убийстве, позволить типу вроде Баарса копаться в своей голове – безумие.
– Да ничего, пожалуйста, – ответил он, видя мое вранье и не зная, как на него реагировать. – Скажите мне, Апостол, что вы думаете о «Системе отсчета» и обо мне? Прошу вас, ответьте искренне.
Я посмотрел на него внимательно, взвешивая факты. При моей‑то памяти за много лет я хорошо усвоил признаки иерархии, всегда устанавливающейся между людьми даже при случайной встрече. Научился опознавать интонации, жесты. И уверился: непонятно почему, но Баарс говорит со мной как с равным. Он меня уважает.
– Значит, что я на самом деле думаю? – Я ухмыльнулся нагло и лукаво, подмигнул заговорщицки – дескать, болтовня болтовней, а не перейти ли нам к делу? – Я искренне считаю вас мошенником. Думаю, вы использовали свою харизму, талант убеждения и познания профессора философии для завлечения и оболванивания горстки доверчивых людей. И теперь вы, миниатюрный глава игрушечной религии, живете, как мечтали: суя в молодые головы древнюю чепуху, а в молодые влагалища – столь же древний хер. Собственно, вокруг старого доброго сунь‑вынь это все и крутится, разве нет? Воплощение в жизнь идеала: пророк и хозяин гарема.
Баарс аж скрючился, будто под дых дали.
– О боже…
– Вы спросили – я ответил, – сказал я, запрокинув голову, подставляя лицо солнцу.
– Вы думаете…
– Вы считаете мою память удивительной? – перебил я, не взглянув на профессора. – Она не более удивительна, чем повторяемость гнусных лживых трюков вроде вашего. Все вы норовите изобрести религию как прикрытие для похоти, раздирающей ваши дряхлые умы. Для стремления властвовать, поучать, пророчествовать. А главное – для желания трахаться. Чудесным, удивительным образом все, в конце концов, сводится к желанию потрахаться.
Солнце прогрело, раскалило кожу, яркое даже сквозь закрытые веки. С Баарсом намного приятней говорить, не открывая глаз. Когда его видишь, очень уж на психику давит.
– Не слишком ли вы самоуверенны? – спросил Баарс сухо.
– Профессор, вы же знаете бритву Оккама: при других равных условиях простейшее объяснение – вернейшее.
Ветер шелестел в ветвях недалеких ив. Слабосильный приемник мурлыкал блюз. В воздухе висел запах дорожной пыли.
– Это при прочих равных условиях!
– Да, насчет равных: не скажете ли, профессор, сколько свежепосвященных «системщиков» вы отымели?
Я повернулся, чтобы взглянуть на Баарса, оценить его реакцию, и увидел воплощенный старческий ужас, судорожный страх перед бессилием и отказавшимся подчиняться телом. Баарс словно съежился, скрючился, постарел. Ну, бля. Можно подумать, я ему аппарат диализа выключил или навроде того.
– Только Дженнифер. Только ее, – выговорил тихо, растерянно.
Я снисходительно улыбнулся профессорскому вранью. Встал, готовясь демонстративно уйти. В памяти вспыхнули слова Аманды Бонжур: «Он не вождь, а гнусный мошенник и убийца!»
– Мистер Мэннинг, вы что, в самом деле считаете все построенное, открытое нами настолько мелким и… грязным?! Секс‑фантазией раздутого эго?
Я равнодушно пожал плечами.
– А разве все вокруг не такое же?
Я задержался у порога, чтобы глянуть на профессора напоследок. И увидел: место исчезнувшей самоуверенности занял гнев. Кулаки стиснул, но не угрожая, а будто выхватывая из воздуха что‑то мелкое и видимое только ему: жука, монету или струйку дыма.
– Баарс, она мертва, и вам это известно.
– Нет, мистер Мэннинг, совсем наоборот… Я знаю, мистер Мэннинг, знаю доподлинно: человечество давным‑давно победило смерть.

Потом я лежал на твердой, как доска, мотельной кровати, уставившись на пыльные лопасти вентилятора под потолком, и в то же время сидел в кресле, в своей конторе, и смотрел на Бонжуров, пытающихся найти ответ на простой вопрос – простой для всех, кроме родителей, потерявших ребенка.
– Он хочет знать: возможно, секта стала лишь предлогом удрать от нас, – сказал тогда Джонатан Бонжур.
– Не очень ладили. Не очень, – отчеканила миссис Бонжур.
– Но мы оставались в рамках, – перебил ее мистер Бонжур. – Понимаете, «не ладили» – это одно, но чтобы удирать…
Его жену передернуло.
– Я уверена, мистер Мэннинг поймет нас правильно…
С чего такое омерзение?
– Да, но я не хотел бы создать ложное впечатление…
Пауза. Они ожидают от меня ободрения, подтверждения, но не вопросов.
– И что же это за впечатление?
– Джон ударил ее, – сказала миссис Бонжур ясно и безжалостно. – Когда мы ссорились… в последний раз, Джон ударил ее.
– Я… я. – Джон толстыми пальцами вытер слезы. – Я не знаю… не знаю, как это вышло…
Прикрыл глаза рукой, вдохнул – ну, расплачется сейчас.
– Джонни считает: он во всем виноват, – пояснила миссис Бонжур безучастно.
Вот и точка над «i». Джонатан Бонжур – толстая лживая свинья. Правда, выбора особого у него и не было. Сознаться в личной ублюдочности – не шутка. Немногие отважатся. А он еще и адвокат, с совестью у него отношения и так натянутые до предела – и уже очень давно. Его работа – выжимать доход из сомнительного и щекотливого.
Интересно, насколько далеко он зашел?
– У меня последний вопрос, – объявил я. – К вам, мистер Бонжур. Как я понимаю, вы – адвокат и ваша фирма наверняка регулярно нанимает частных детективов.
Вот здесь я его удивил и напугал – и не угадыванием профессии, как мне сперва показалось. Он понял, что ошибся с выбором. Искал недалекого, жадного, ленивого мошенника, а наткнулся на меня.
– Я не уверен, что понимаю вас…
– Такое дело, чреватое последствиями… и очень большими, вы же понимаете, тут столько личного… оно же требует доверия, правда?
– Это я придумала, – созналась Аманда.
Как же, как же. Вас, миссис Бонжур, к этой идее аккуратно подвели и ткнули носом. Джонатан скреб в затылке, жаловался на полицию, на ее нерасторопность и неумение, ныл и ворчал, пока вы, Аманда, не предложили то, что само напрашивалось.
– Так почему?
Джонатана аж скрутило – как я сразу этого не заметил?
– Простите, мистер Мэннинг, но у меня несколько, хм, предвзятое мнение о людях вашей профессии.
Гребаные законники.
– Скажем так, мое мнение сформировалось как результат большого личного опыта.
– Не только в этом дело, – добавила Аманда нервно. – Знаете, Джонатан уже был там, спрашивал, и те люди… они скорее вашего круга, в общем, как вы…
Бля! Наконец‑то смысл этого «вашего круга» прошел сквозь мою толстую, привыкшую к логике шкуру.
– Как я? Само собой, – ответил я, улыбаясь. – Вы имеете в виду, социально и финансово несостоятельные?
– Мы думали: вы сможете… сможете говорить на их языке.
– Что, моя рекламка настолько дешево выглядит?
Оба рассмеялись, но только она – искренне.
Ясно как божий день: мистер Бонжур искал заведомого неудачника. Жена пилила, требовала сделать хоть что‑нибудь, употребить во благо деньги, заработанные напряжением совести. А я, засранец и очевидный неумеха, по казался идеальным выбором: и мистер Бонжур, и я будем делать вид, что озабочены спасением Дженнифер, но, само собой, пальцем для этого не пошевелим.
Быть может, он ее и убил? Собственную дочь?
Даже для закоренелого циника вроде меня это уж слишком.
Забавно: чем дольше я валялся на кровати, размышляя, тасуя факты, тем упорней мысли возвращались к профессору Баарсу. Он‑то и наяву впечатляет, а в памяти – будто больной зуб: и донимает, и сосредоточиться не дает.
– …Я знаю, мистер Мэннинг, знаю доподлинно: человечество давным‑давно победило смерть.
Вот уж сказал так сказал! И чем больше я думал над этим откровением напоследок, тем больше терялся в догадках, в запутанной веренице следствий и выводов.
Смерти нет. Да, бля.
Почему это кажется настолько вызывающим, отвратительным даже? Ну конечно, оно льстит нашему тщеславию, подслащивает страх, а люди всегда на такое падки. Но не только же потому.
Если от вас уходил любимый человек, вам должно быть знакомо ощущение утраты – когда пусто, стискивает сердце, хочется за что‑то ухватиться, оправдаться, поверить. Когда чего‑то страшно не хватает. И безумный Баарс умудрился породить во мне такое же ощущение. Впервые в жизни мне захотелось абсолютности, бесповоротности смерти – неумолимей налогов, непоправимей лоботомии. Мне нужна смерть, как музыкантам – тишина.
Я знаю, вас это ужаснет, но вы ведь нормальны. А здесь речь обо мне. Проклятый способностью ничего не забывать не может видеть смерть иначе как убежище, обещание отдыха.
Смерть – единственное, что не повторяется никогда.

Чтобы успокоиться, я позвонил по мотельному телефону и попросил соединить с комнатой Молли: слышал, как она пришла. Подняла трубку, поздоровалась, сгорая от любопытства. Как и я, и большинство, привыкла вне дома пользоваться только мобильным.
– С чего это ты по мотельному телефону?
– Из‑за романтичности, – слюбезничал я фальшиво. – Хочется, знаешь, как в старину…
– Апостол, ты целуешь телефонную трубку, до тебя облизанную сотнями людей! Ты заразы не боишься?
– Я презерватив на микрофон натянул.
Милашка Молли томно рассмеялась – тихонечко так, игриво.
– Апостол, как дела? Как визит в печально известную Усадьбу?
У‑у, от ее смешка и голоса меня аж повело, чуть в штанах не взорвалось. Вечно меня пронимает в самый неподходящий момент.
– Вселенское откровение.
– У‑у, вот оно как! – Ей явно понравилось меня дразнить. – Рассказывай!
– К Дженнифер Бонжур приставал ее отец.
Молчание, затем – сдавленное «ох». А мне подумалось: может, безоблачное детство Молли в Новой Англии было вовсе не таким уж солнечным? Пусть скелетов на чердаке нет, но уж косточка‑другая точно найдется. Нежданные папины эрекции скверно действуют на подрастающих дочерей.
Я обрисовал вкратце рассказанное Энсоном про его дружбу с Дженнифер и про историю с порнографией. И заодно свои подозрения: с какой стати Бонжур, адвокат, наверняка имеющий связи в полиции и среди частно‑сыскной братии, пришел за помощью к постороннему, да еще с моей репутацией?
– Ты хочешь сказать, что подозреваешь нанявшего тебя?
Игра начала мне нравиться. Лежишь вот так по разные с собеседницей стороны стены, смотришь в никуда, перебрасываешься вопросами и ответами. Тела разделяет пара метров, а голос бежит сквозь тысячи километров провода. Эротично, правда?
Впрочем, для меня, если подумать, что угодно эротично.
– Я бы не спешил с такими заключениями. Дело серьезное, и проверить нужно тщательно. Хотя Аманде Бонжур стоит узнать, какое дерьмо ее муженек.
Последовала длинная пауза. А затем…
– Апостол, не говори ничего!
Впрочем, да. Молли сразу сообразила: сказать Аманде – значит попросту прибавить еще одну жертву в это дело. Дерьма в жизнь добавится целый вагон. И во имя чего? Разве справедливо заставлять ее мучиться вдвойне?
И я представил себе другую Молли Модано – ту, которая, наплакавшись, спешно прихорашивается перед зеркалом, стирая слезы с лица.
Молли Модано, а ты ведь не так проста, как показалось мне поначалу. Читаешь в душах получше старого прокуренного циника.
– Апостол, пожалуйста, не говори ей ни слова!

Дорожка девятая
МИСТЕР МАЛЬЧИК‑С‑ПАЛЬЧИК

Суббота 

Когда мне было одиннадцать, родители потащили меня на семейное сборище со свиным барбекю, устроенное дядюшкой Тони. Мамочка с папочкой, хотя и были вегетарианцами, позволили мне предаться мясоедению вместе с двоюродными братьями и сестрами. Родители уже тогда были встревожены – а точнее, перепуганы – моими странностями и не хотели их подчеркивать перед всеми. В общем, дали влиться в толпу. И тогдашний бутерброд со свининой я помню, будто вчера ел. Для одиннадцатилетнего парнишки запретный плод, мясо, просто обязан был сделаться вкуснейшим из лакомств. Плод познания добра и шкварок.
Подвох же заключался в том (а подвох есть всегда, уж не сомневайтесь), что ближайший сосед дядюшки Тони был свиноводом и дядюшке свинина доставалась за гроши. При южном ветре (а тогда дул именно южный ветер) хозяйство дядино благоухало навозом.
И потому, когда чую жареную свинину, вспоминаю могучий навозный дух, истекая желудочным соком.
Когда мы с Молли зашли во двор скромной белой Церкви Третьего Воскресения, у меня потекли слюнки и затрепетали ноздри.
– Чуешь запах? – спрашиваю.
– У меня ноздри заложены, – показала пальцем на веснушчатый носик.
– Сенная лихорадка.
Церковь занимала небольшой участок на краю города, окруженный кустами и деревьями. Газон не радовал глаз ровной ухоженностью, но трава на нем росла плотная, сочная. Вокруг бродило человек сорок – разговаривали, смеялись. У кустов носилась вопящая детвора, гоняясь за мячами и друг за другом. Мангал располагался в глубине двора перпендикулярно к веренице столов, украшенных множеством блюд с принесенными домодельными яствами. Призывно поблескивал бочонок пива, окруженный рядами пластиковых стаканчиков. Мангал сделали из бочки: разрезали вдоль и сварили торцы. Помещалась в нем цельная свинья на вертеле – сверкающая жиром, шипящая, дымящаяся – и летел от нее к моим ноздрям чудесный, вкуснейший запах свинячьего дерьма.
– Они жарят ее с головой? – пробормотала Молли. – Неужели кто‑то голову ест?
– Ты впервые на барбекю?
– Они в самом деле ее едят?!
– Конечно. Особая честь – съесть свиные щеки. Если тебе их предлагают, обязательно поблагодари, возьми и с аппетитом съешь.
– Ты шутишь? – улыбнулась и тут же нахмурилась, встревожившись: а вдруг я серьезно? – Я не ем свиное лицо.
– Смотри, на нас обидятся. Не забывай: мы здесь ради Дженнифер.
– Да пошли они все, – выговорила неуверенно.
Я ухмыльнулся, рассматривая толпу прихожан Церкви Третьего Воскресения. Разномастное сборище. Молодые, старые, поровну мужчин и женщин. Много жирных. Несколько явных педиков. Пара умеренно привлекательных молодух – меня всегда возбуждают цыпочки, наряжающиеся в церковь, как на вечеринку. Похоже, мы с Молли оказались в центре внимания: я заметил не один заинтересованный взгляд. Кое‑кто нас узнал – из тех, чьи дома мы навещали, расспрашивая про Дженнифер. Помахали нам, улыбаясь. Почти у каждого в руках пластиковый стакан, всегда ободряющий знак в обществе верующих. И – о счастье! – тут и там пускают дым в застоявшуюся духоту. Я тут же воспользовался случаем и закурил «Уинстон» – сигарету № 99933.
В общем и целом сборище понравилось. Свои ребята, моего поля ягода: строительные рабочие, магазинные клерки. Недоучки, вылетевшие из средней школы, зарабатывающие спиной и руками, добродушные, жизнерадостные, не любящие доставать других своими бедами. Вдруг показалось: Джонатан Бонжур вовсе не наобум выбрал «Агентство Мэннинга». Удачно выбрал.
Может, знал что‑то мне неизвестное?
Я заметил ржущего, сквернословящего парня, облизывающего пальцы, – не иначе пиво пролил прямо на жирное пузо. Утратив интерес, хотел отвернуться, но парень одним движением содрал прилипшую майку, и я увидел бледную складчатую шкуру. А на ней, высовываясь паучьими загогулинами из жирной складки, красовалась свастика.
О‑го‑го!
Обладатель свастики завихлял задницей, покрутил майкой над головой, изображая стриптиз. Шлепнул по отвислому заду – публика зашлась реготом.
Как видно, здесь холокост не кажется слишком уж трагичным.
– Это как понимать… – начала было Молли, но тут справа донесся жизнерадостный голос Тима:
– Эй! Эй, Апостол!
– Помни про щеки, – предупредил я Молли.
– Я уже сказала: пошли они! К тому же какое…
Договорить я ей не дал – к нам резво ковылял Тим, празднично одетый в древнюю тенниску с «Led Zeppelin» и обвисающие широченные джинсы. На лице прямо написано облегчение. Наверняка трепался про меня, хвастался знакомством и боялся, что не приду.
Я представил его Молли, проявившей чудеса любезности, хотя бедняжка кипела злобой. Свастики на пикнике кое‑кому действуют на нервы. Глядела на меня свирепо, пока я рассыпался в любезностях перед Тимом.
– Вот он! – завопил тощий Датчи. – Наш преподобный Нилл!
Скверно я реагирую на восторженные славословия. Сразу внутри начинает шевелиться ершистое, упрямое и скептическое. Пусть бы в самом деле преподобный оказался полным поцем, чтобы можно было приобнять доверительно несчастного Тима и шепнуть на ушко: «Знаешь, парень, мне очень жаль, но кумир твой – того…» Но если уподобить свастику на пикнике ложке дегтя в бочке меда, то по этой же шкале преподобный Нилл оказался цистерной дерьма. На первый взгляд – ничего примечательного. Подтянутый, жилистый, собранный, коротко подстриженный, стандартно‑американский брюнет. Но это если в глаза не заглядывать. А вот глаза… Бля!
С десяти ярдов бьют наповал. Куски синего льда, как у пруссака. Но первое, что приходит на ум, – Распутин.
Вы когда‑нибудь фото Распутина видели? С паршивого древнего снимка смотрит и прямо за нутро берет. Век с лишним прошел, а под взглядом ежишься, будто ширинку забыл застегнуть.

Ну, мы киношное общее место знаем: у кого глаза с сумасшедшинкой, тот и злодей. Однако жизнь не кино, и я знавал еще кое‑кого с глазами маньяка. Я бы умер за Шона О’Мэя – если б он не умер за меня.
Сто шестьдесят фунтов веса, а взгляд на всю тысячу. Попробуй сыграй в гляделки – Альцгеймера заработаешь.
Так что я не спешил с выводами. Честное слово. Меня к ним подтолкнула дама, красовавшаяся рядом с преподобным и всех вокруг испепелявшая взглядом. Аппетитная особа. Зрелая, сильная красота. Не Молли, конечно, но очень даже ничего. Высоченные шпильки дырявят дерн, джинсы – тонюсенькие, в облипочку, а от буферов рыдал бы целый сонм алчных младенцев.
– Кто эта женщина рядом с ним?
– Э‑э… его жена Шейла.
– A‑а, – протянул я, подумав: «Здравствуйте, миссис Злобная Сука».
– Дружелюбия у нее хоть отбавляй, – обронила Молли.
Ух, обожаю, когда Молли отпускает колкости.
Породу Злобных Сук я знаю хорошо. Они – мой хлеб с маслом. Во имя мести кошельки раскрываются легче всего. Настоящая урожденная Ее Высочество Злобная Сука весь мир спалит, чтобы вам шкуру прижечь. А потом зайдет проведать вас в ожоговое отделение, присядет рядом, нежно поглядывая и опиливая ноготки, а когда медсестры отвернутся, вытрет пилочку о вашу полопавшуюся, воспаленную кожу.
Но здесь и сейчас самая важная для нас особенность Злобных Сук – это их матримониальные предпочтения. Обычно эти твари когтят вялые мягкопузые душонки Добрых Хороших Парней – тех, кто так и просит освободить их от всякой ответственности и нужды думать самим. Уверен, что вы много таких знаете. Конечно, порой Злобным Сукам попадаются и просто невезучие – никогда ведь не знаешь, куда занесет на очередном повороте. Но чаще всего их добычей становятся те, кто вовсе не склонен быть жертвой. Скорее наоборот.
Главная мишень Злобных Сук – социопаты, лютые человеконенавистники.
Я и сам в последние годы брожу в опасной близости от этой людской категории, потому провел изрядно времени в раздумьях: что же сводит вместе Злобных Сук и злобных мерзавцев? По‑моему, дело не только в навязчивой устремленности к садомазохизму. Социопатов тянет на Злобных Сук потому, что лишь они одни могут расшевелить застоялое болотце их душ. Моя жизнь – мексиканская мыльная опера, полная воплей и сцен, и я знаю, как легко страсть переходит в насилие. Потому, если вы эмоционально глухи, если вы – из того не слишком малого меньшинства, в ком слово «насилие» будит не больше чувств, чем, например, слово «кресло», Злобная Сука уж точно не встанет в ряд униженных женщин, чью жизнь вы испоганили. Вы ее запомните, вы в нее вцепитесь. Сволочь к сволочи.
Я только бросил взгляд на жену преподобного Нилла и понял: этот пастырь не заурядный провинциальный святоша и уж отнюдь не обыватель, лелеющий безобидные грешки.
Преподобный Нилл – полновесный, законченный и состоявшийся человеконенавистник.
То бишь мой новый главный подозреваемый.
Когда совести нет, всегда найдется что‑нибудь по другую сторону закона. Не верите – гляньте на наших президентов.

Подвинься, Баарс, в Городе Сволочей появился новенький.
– Апостол? Может, нам лучше…
Лицо Молли заметно омрачилось, а я бодренько изобразил благодарность – почти искренне, надо сказать.
– О‑о, замечательно! Молли, чувствуешь этот божественный запах? У меня слюнки текут!
На самом‑то деле, я чувствовал только вонь свинячьего дерьма. Не спрашивайте, как могут вонять воспоминания, я не знаю. Но они же смердят!
Бедняга Тим, слепой котенок, улыбнулся во весь рот.
– Это Джонни сварганил, он у нас главный по барбекю, – объяснил поспешно. – Старый друг преподобного, еще с семинарии. Вы б его соус попробовали. A‑а, пальчики оближешь! Честное слово!
– Кто это – Джонни? Вон тот байкер?
Слева, за спиной преподобного, у потертого пластикового стола околачивались трое не очень презентабельных типов. Двое выглядели наркотами: тощие, жилистые, глаза мутные, злые. Но указал я Тиму на третьего, возвышавшегося над остальными, словно гора: пышная рыжая шевелюра, бородища по грудь, плечи – косая сажень. Титан. Образчик, достойный музея.
– Его все зовут Мальчик‑с‑Пальчик – за размеры. – Тим расхохотался.
Тут даже Молли хихикнула.
– На него глянешь – сердце в пятки.
– Ну да. Только вы по внешности не судите. Он – клевый. На все сто.
А еще он – член АБ, «Арийского братства». Это видно по наколкам – не таким явным, как у типа со свастикой на пузе, но для знающего вполне понятным. Интересно, что за «семинарию» прошел Нилл?
Еще один жирный минус святому отцу. Прошлое повторяется – мне ли не знать? Ведь это и есть мое пожизненное проклятие.
– Апостол? – На этот раз Молли меня локтем ткнула. – Может, нам лучше…
– Великолепно! – провозгласил я. – Датчи, приятель, представишь нас?
– …поторопиться? – договорила Молли.
А я бодро зашагал по истоптанной траве.
Нас представили. Нам представились. Улыбающаяся Шейла выглядела будто готовый атаковать клингонский крейсер. Потискав осторожно ее когтистые пальцы, так и хотелось крикнуть: «Броню к бою!» Преподобный Нилл обнял мою руку ладонями, прямо светясь от христианской радости. Джонни Мальчик‑с‑пальчик – ну и погоняло! – спрятал мою ладонь в своей мясистой лопате. Не улыбнулся – наверное, счел ниже своего достоинства.
– Апостол! – воскликнул преподобный. – Мне нравится это имя!
– Мои папа с мамой были нудистами, – пояснил я, вызвав общий смех, хотя я и не шутил.
Тим напомнил: мы, мол, и были те ходившие по домам и расспрашивавшие, про которых он говорил, а добрый пастырь тут же описал горе всей общины по поводу исчезновения Дженнифер Бонжур.
– Пожалуйста, скажите Аманде и Джонатану: мы всем приходом молимся за них, постоянно молимся!
Затем извинился: нужна небольшая проповедь, перед тем как Джонни начнет резать «чудеснейшую из свиней». Вслед за Тимом мы смешались с толпой пивных животов и лифчиков с лямками, врезавшимися в жирные плечи. Нилл выглядел щеголевато и элегантно в синих джинсах и черной рубашке с длинным рукавом. Начал обыкновенно – про единение во Христе, спасение во Христе. Нес обычную для таких случаев чепуху, а за спиной его шипела и шкворчала свинина. Но понемногу речь делалась все накаленнее, яростнее, пламеннее, и публика заводилась вместе с ним.
Преподобный рассказал, как вместе со зверями, еще до шестого дня творения, Создатель произвел ненастоящих людей, лишенных искры Божьей. Только Адам, чье имя на древнееврейском значит «показывающий кровь на лице», был первым настоящим человеком, наделенным совестью и стыдом.
– Лишь белые люди могут краснеть! – проорал преподобный, и толпа заревела в ответ, разноголосо, радостно. – Лишь они краснеют, потому что они – люди! Только белый человек несет Закон Божий в сердце!
И дальше: грязнокожие живут как звери, потому что они и есть звери, и потому Белый Американец должен повелевать ими.
– Разве позволено выпускать пса, дабы он бродил, безнадзорный, по улицам?
Преподобный рассказал и про змея‑искусителя, и про соблазнение Евы, приведшее к рождению Каина, первого еврея. Эта «змеиная раса» – истинная угроза Белому Человеку. Они, обманщики, плетут ложь либерализма, убеждают сынов и дочерей Адама возлечь с двуногими зверями.
Вашу мать.
Про таких слышишь, узнаешь про их дурацкую веру и думаешь: ну вот же идиоты! Потом забываешь о них. Но однажды пьяный свояк на Рождество тянет вас за рукав в сторонку и объявляет: боюсь, парень, гореть тебе в аду. Черная кожа – черное сердце. И прочее в том же роде. Альберт прав: люди готовы поверить в любую льстящую им чушь.
Преподобный Нилл перешел к ОСП, то бишь к «оккупированному сионистами правительству». Затем – к грядущему Возгоранию (ох, как сочно выговорил: «Возз‑горр‑аннию»), расовому Рагнарёку, когда праведные покончат с либеральным равенством, очистят Америку, искупят ее грехи и, конечно же, встанут во главе.
Забавно, как все в конце концов сводится к власти. Мораль, нравственность, справедливость – чепуха, болтовня по дороге к настоящей цели.
– Апостол! – снова заныла Молли, уже тише и осторожнее, но раздраженно – будто запихнули ее в лифт вместе с заблеванными и смердящими.
– А тебе разве не интересно?
– Интересно?!
– Конечно. Это журналистское расследование во всей красе.
Ткнула кулаком мне в руку – вроде шутливо, но ясно: хотела бы по яйцам врезать, и посильнее. Зато ныть перестала.
Преподобный отговорил, и началась суета: расставляли тарелки, раскладывали свинину. Толпа весело гомонила, слышались смешки – обычный жизнерадостный шум немудрящих людей. Ведь и не скажешь, на них глядя, в какую людоедскую чушь верят. Молли снова принялась меня тормошить: уже видели достаточно, пора идти, жирной еды она не переваривает, но я слушал разговоры Джонни Мальчика‑с‑пальчика и пары его приятелей‑наркотов за столом. Что же они удумали?
Преподобный и семенящий следом Тим подошли к Джонни. Тот, глядя поверх голов, кивнул. Наркот сплюнул. Второй – серолицый, с ввалившимися глазами, вдруг повернулся ко мне и ухмыльнулся…
И вот вся компания направилась ко мне. Старейшины церкви, бля. И Злобная Сука следом.
– Делай, что скажу, – предупредил я Молли.
Возмутиться хотела, прямо вспыхнула негодованием, но поздно, детка, поздно. Преподобный уже рядом, надвинулся, весь воплощенное доброжелательство и христианская любовь, с фальшивой улыбкой на губах.
– Юноша Тим сказал мне: вы задавали любопытные вопросы. О вере и обмане, – сообщил добрый пастырь.
Хм, всю ударную группу притащил. Чует преподобный неладное.
– Отличная проповедь! – заверил я.
– Это у него ирония, – сказала Шейла в фирменной манере Злобных Сук: когда смотрят сквозь тебя, как на пустое место, и упоминают в третьем лице.
Меня всегда озадачивал факт наличия у расистов супруг – женщины, как правило, достаточно смышлены, чтобы ловиться на такое.
– Нет‑нет. – Я рассмеялся, выставил ладони: мол, тише, ребята, я хороший. – Поймите меня правильно. Я обожаю фанатиков.
Кажется, секунду или две во всем церковном дворе никто даже не дохнул. Муравьи и те замерли. Бедолага Тим сделался бледней Святого Духа.
– Мы не фанатики, – сообщил преподобный поучительно и терпеливо. – Мы – просто дети Божьи.
– У меня с верой сложнее, – заметил я дружелюбно. – Я дураков ненавижу. Знаете, злобных тупых дураков. Вам проще: глянул на шкуру и определил, кого ненавидеть. Будто фасоль сортируешь: белую туда, черную сюда. А дураков определить сперва надо. Выслушать. Узнать, что собеседник дальше шкуры не видит, а в голове у него – сплошь банальности и болото в дюйм глубиной. А еще определить можно по лести. Дураки любят считать себя особенными, да еще по таким идиотским причинам, которые нормальному и в голову не придут. То они выше всех из‑за того мертвого парня, который их любит, то из‑за титек розовых.
Клянусь, я слышал, как тикают часы Молли.
Нужно отдать должное: солнечная улыбка преподобного пастыря не омрачилась ни на мгновение. Но вот сумасшедшие глаза его – боже правый, они сияли!  А Джонни Мальчик‑с‑пальчик хмурился, будто мультяшный Санта‑Клаус. Шейла же вот‑вот опустит броню и грохнет парой фотонных торпед.
– Ребята, как думаете, сколько вы наберете? – осведомился я. – Ну, если организовать тест на проверку ваших умственных способностей?
– Чего? – прорычал огромный байкер.
Я лучезарно ему улыбнулся.
– Наверное, не слишком много.
В кино обижаются и бросаются с кулаками, когда злодей оскорбляет маму героя. Мама – святое, не трогай. Но в реальном мире все, не исключая итальянцев, заводятся по‑настоящему большей частью вовсе не из‑за мамочек. Оскорбление № 1 – это когда сомневаются в уме.
Если вы еще не поняли, намекаю: я сознательно провоцировал толпу придурков.

У меня есть простая, проработанная, выверенная процедура выколачивания информации из объекта. Я зову ее «3С‑процедурой». Первое «С» – это смысл. Здравый смысл. Второе «С» – это смех. Если смех не проходит, настает время третьего «С» – с правой в челюсть. Поскольку в данном случае меня окружали несомненные и безнадежные идиоты, я перешел сразу ко второму «С».
Уже говорил вам: я не вполне нормален, что подразумевает, в частности, и привычку бить нормальных при надобности. Я не маньяк, хотя возбуждение от драки и выплескивает адреналин в мою кровь. Тогда у меня потеют подмышки, могу и пукнуть. Никакой боевой ярости, обычная работа. Еще одно средство убеждения.
– Всегда тревожишься, никогда не боишься, – так мне сказала однажды подружка после скандального вечера в баре. И прибавила укоризненно: «Я‑то думала, невротики не склонны к активной агрессии».
Нормальные невротики, может, и не склонны.
А вот то, как люди на агрессию реагируют, быстренько расставляет все и всех по местам. Человеку свойственно насилие. Реакция на него инстинктивная. К примеру, кое‑кто ссыт – в буквальном смысле. Кое‑кто – их немало – дает сдачи. Я не против, давайте, если получится. Я за честную игру. Может, меня нужно убеждать и вразумлять кулаками. Кое‑кто начинает вопить как резаный – ненавижу кретинов. Но большинство – солидное, увесистое большинство – просто успокаивается и утирается. Оплеуха здорово помогает осознать свое место в мире.
Я же знаю: вам хочется думать, будто вы на меня похожи. Вам нравится так думать. Зря. Если вы это читаете, значит, точно не похожи. Встретив меня, утерлись бы, проглотили сопли и отправились залечивать самолюбие к родному телевизору и пачке чипсов «Доритос».
Всем известно: читатели книг – слюнтяи и слабаки.

Главным врагом я посчитал Джонни Мальчика‑с‑пальчика. И с расчетом на это занял позицию. Но преподобный Нилл, обуянный жаждой действия, застиг меня врасплох.
Как он умудрился подлезть – до сих пор не представляю. Бочком, шажком – и вплотную, чуть не притиснулся, в глаза впялился, взгляд раскаленный добела, весь – сплошная нечленораздельная ярость. Отчего‑то я был уверен: до драки не дойдет, рукоприкладства не будет, но случится нечто горше и гаже, много гаже.
Он дюйма на четыре ниже меня, ему пришлось голову запрокинуть, чтобы в глаза смотреть. Схватить мой взгляд, притащить, приварить к своим безумным зенкам. В мгновение ока и церковь, и толпа идиотов, и тусклое небо развеялись как дым, а остался только бешеный, звериный взгляд преподобного Нилла.
Молча ударил одной рукой меня в грудь, затем другой и забарабанил, будто гребаный Кинг‑Конг. Зрачки сузились в точки, на шее вздулись жилы, и преподобный завыл, закликушил – ни дать ни взять рэп, напитанный адреналином и злобой.
– Бог любит тех, кто ненавидит!
Из пасти его несло лежалым сыром.
– От Адама! От Евы! От начала времен!
И полилась скрежещущая литания обо всех ненавидимых, обо всех библейских проклятиях и убийствах: Каин, герои и чудовища, навлекшие потоп, Исав, Содом и Гоморра.
– Он наслал огонь на содомитов!
– Он уничтожил Ханаан!
Бесконечное славословие мстительному, кровожадному Богу, казнящему добродетель и награждающему обман. Богу, отдававшему предпочтение одним перед другими и всю историю человечества требовавшему в жертву праведников.
Это было нечто сюрреалистичное. Неописуемо гнусное. Глаза преподобного пылали гневом Страшного суда. Побагровевшее, злобно перекошенное лицо казалось маской из скверного фильма. Голос, потерявший остатки человеческого, бил как слепленный из тысяч ненавистей кулак.
Выбивал ладонями ритм по груди, и нес, и нес: бу‑бу‑бу, глазея, будто свихнувшийся гипнотизер.
И лилось перечисление всех бедолаг, уничтоженных Богом любви к ближнему.
Кажется, я был следующим в этой череде.

Затем наступила ошеломляющая тишина, наполненная ожиданием, словно все ждали сигнала стартового пистолета. Но случилось то, чего я меньше всего мог предвидеть, – подала голос Молли.
– Да вы, наверное, шутите?
Пока преподобный изливался, бедняжка нервничала, будто оказалась в автоинспекции наедине с очередью волосатых старых дальнобойщиков. И вот, ошарашенная, выступила, рыжая шевелюра горит огнем на закатном солнце. Смотрит на Нилла с отвращением и ужасом.
– Вы что, преподобный, совсем съехали? Мать вашу, вы серьезно? Вас же дети слушают! Вы хуже педофила!
Думаю, ей бы все сошло с рук, каждое слово, кроме «педофила». Именно «педофил» замкнул контакты. Это словно в тюремной камере назвать кого‑то «петухом».
– Педофил? Совсем съехал? – прошипел преподобный, крутя пальцами у виска. – Ты знаешь, что бывает, когда Бог, сам Господь Всемогущий приходит в твой разум? Думаешь, можно остаться в здравом уме? Читай Библию, сука! Читай! Каждый сосуд Божий хрупок и недолговечен. Каждый!!!
– Некоторые и так уже потеряли представление о здравом смысле.
– Мисс, а вы забыли о вежливости! Но Господь Милосердный умеет наставить заблудших!
Нилл глянул в сторону громады Мальчика‑с‑пальчика. Тот шагнул вперед, занес руку для оплеухи…
И тут включились мои рефлексы.

Джонни Мальчик‑с‑пальчик слабаком не был. Огромный, на удивление проворный и в отличной форме. Больше того, он умел драться. Тюрьма учит: в любой, сколь угодно свирепой и суматошной драке надо определить, чего хочешь добиться, и стремиться к этому, несмотря ни на что. Если станешь драться бесцельно, если не сумеешь добиться своего – покалечат, а то и убьют. Бывшие зэки попусту кулаками не машут.
Мистер Мальчик‑с‑пальчик явно имел тюрьму за плечами и был способен, стиснув зубы, добиваться поставленной цели во что бы то ни стало. Но, по правде говоря, шансов против меня у него не было. Ни малейших.
Если вы долго занимаетесь спортом, вы поймете, о чем я. Даже если тешите себя иллюзиями. При мне три тысячи шестьсот восемьдесят семь недоносков объявляли себя «крутыми». По‑настоящему крутых мордобойцев, насколько мне теперь видно, среди них насчитывалось штук шестнадцать. Лучшие из лучших обычно не треплются про свою крутизну (хотя при нынешней шумихе вокруг и около «боев без правил» хвастливую трепотню слышишь все чаще и от настоящих бойцов).
Если вы занимаетесь спортом, то знаете, насколько велики различия в силе и мастерстве между спортсменами. Точно так же и с любым мордобоем. Подумайте и поймете, насколько взаправдашние драки не похожи на киношные. Уж поверьте: вам точно не стоит попадать на ринг с типами вроде меня.
Мне ни в жизнь не завоевать доверия этих гадов, хоть бы я пять лет кряду лил слезы при одном упоминании имени герра Гитлера. Я для них повсеместно слишком: слишком умный, слишком подтянутый, слишком высокомерный. Своим я для них не стану. А значит, дело за вторым по силе средством в арсенале – страхом. Само собой, при встрече со мной на улице коленки у них трястись не начнут. Совсем нет. Дело в другом: на физиономиях этих парней прямо‑таки написано их уголовное прошлое. Тюрьма у них в костях, а заодно и страх перед теми, кто туда сажает. Копы обременены множеством правил и процедур, и они выглядят для среднего американца белыми и пушистыми, пока этот средний не споткнется о закон и не попадет на мушку. А вот тогда они уже бьют с полного маха.
До сих пор я был незнакомцем. А через пару мгновений стану кем‑то вроде копа – незнакомцем, на чьем лбу написано: лучше не задирайся. Который может здорово надрать задницу. С полного маха.
Умеющим драться чужаком, большим восклицательным знаком в их тесном, убогом мирке. Невеликим таким громом небесным, способным вбить в их головы смутное ощущение бед, неправильности того, во что они залезли по уши.
Когда у вас на глазах вашего гуру макают в грязь, это заставляет размышлять. Так что, может быть, они и задумались.
Я очень надеюсь.
Молли не успела получить оплеуху. Я перехватил руку Джонни, ступил под удар, крутанул, потянул – и громила, описав дугу, шлепнулся оземь. Он и пикнуть не смог – полетел за своей же ладонью по слегка подправленному мною пути.
А я стоял, свеженький, улыбающийся и расслабленный, будто вовсе не двинулся с места. Небольшое представление в духе Джета Ли не повредит, если бьешь ближнего вразумления ради.
– Там, откуда я родом, – сообщил я доверительно, – никто, понимаете, никто и никогда не поднимет руку на белую женщину.
Тим охнул от ужаса. Прочее стадо моргало растерянно: система зависла – критическая нагрузка на процессор. Гребаные тупоумные наци. А Мальчик‑с‑пальчик, хоть и оглушенный, наклонился, потянулся к ботинку – явно за ножом. Тюрьма никогда не отпускает. Для бывшего зэка весь мир – тюремный двор. А там безоружными не ходят.
Завизжала женщина, наверное опоздавшая к началу спектакля.
Лишь преподобный Нилл сохранил выдержку. Простер руку к Джонни – успокойся, Мальчик‑с‑пальчик, – и тот замер. Тогда Нилл повернулся ко мне – благодушный, чуть разочарованный. Его Злобная Сука зашлась пьяным хохотом. Если подумать: да, в самом деле вышло весело.
– Спасибо, что пришли, – молвил добрый пастырь Нилл.
– Пожалуйста, – ответил я, утаскивая онемевшую Молли с поля битвы. – Во сколько воскресная служба?
Тот моргнул, прикрыв на мгновение свои дыры в безумие. Затем выдал: «В десять утра».

Плакать Молли начала по дороге в мотель. Я извинился – без издевок, по‑настоящему. Преподнес ей утешительную чепуху о провокациях, об уравновешенности и разумной агрессии.
Временами я забываю, каково оно – быть нормальным.
По идее, ей следовало бы разозлиться на меня – ведь я ее впутал. Но Молли была лишь сконфужена и раздосадована. Молодость, энергия, энтузиазм. Готовность вколачивать крючья и карабкаться наверх по отвесной стене к журналистской славе и тиражам. Голова набита под завязку идеалами и романтической чепухой. Все знают: журналисты – бесстрашные, прожженные профессионалы, способные писать с фронта гражданской войны в какой‑нибудь поголовно неграмотной стране. И тут наша железная журналистка хнычет от джиу‑джитсу на церковном пикнике.
Молли на меня не смотрела. Сидела, уставившись в окно на заходящее солнце. Вытирала слезы дрожащими пальцами.
И обругала себя шепотом, когда зашла в комнату.
– Они же наци! – крикнул я вслед.
Здорово подбодрил, правда?

Зайдя к себе, я позвонил Альберту, оставил сообщение на автоответчике или уж не знаю на каком современном виртуальном монстре. Наверное, сейчас они идут прямиком в Интернет. Кстати, в Сети про Церковь Третьего Воскресения писали такое, что волосы дыбом. Вот я и попросил Альберта разузнать побольше.
Представьте: попали вы в настоящий переплет, как если бы мафия хотела вас пришить и киллер уже догоняет. Большинству кажется: сделают по‑киношному, управятся, спасутся, ать‑два через левое плечо и хоть трава не расти. Многим кажется, что они способны на хладнокровное убийство. Но засунь их в настоящий переплет, и бьюсь об заклад: застынут, как мертвые, предпочтут всячески извиваться и уклоняться – лишь бы не отбирать чужую жизнь. Воображаемых злодеев легко убивать, но только в своих фантазиях. Реальность же быстро отделяет овец от козлищ.
Зовите это трусостью, если хотите. Но если взглянуть правде в глаза, убийство – дело глупое, в особенности если вы как‑то связаны с предполагаемой жертвой. Так что извивы и уклонения лично я нахожу скорее разумными, а не трусливыми. Непреклонные храбрецы идут в тюрьму и губят свою жизнь.
Преподобный Нилл это хорошо понимал. Он знал, чего стоит заставить людей убивать.
Главное – зацепить молодых, смотрящих в рот тем, кого считают авторитетами. Начинать с малого: граффити, прочий мелкий вандализм. Потом сделать что‑нибудь не слишком для них рискованное, но нелегальное. Чтобы устроить банду, нужно доверие, как и в любом другом совместном человечьем деле. А люди склонны доверять тому, кто нарушает ради них закон, рискуя головой и карьерой. Затем нужно попросить их учинить что‑нибудь незаконное в ответ – баш на баш. Как только удалось выбраться чистенькими из откровенного дерьма – все, готово. Безнаказанность развращает. Улизнули раз – поверят, что сумеют сделать это снова. Некоторых опасность и безнаказанность пьянят, как наркотик.
Чтобы делать людям больно, необязательно быть монстром или выродком. Нужно лишь верить: жертвы заслужили свою участь. Мы любим считать себя правыми. Вопрос лишь в установленных нами границах дозволенного.
Нет, преподобный Нилл вовсе не дурак. Я валялся на кровати, не сняв ботинок, и размышлял: вот он, социопат в расцвете сил, мастер оболванивать и дергать за ниточки. Если он стоит за исчезновением Дженнифер, то прячется очень далеко за сценой, имея помимо толпы свидетелей с прекрасно согласующимися показаниями еще и неприступное алиби.
Поэтому начинать следует с его орудий.
Как обычно, в памяти всплыло важнейшее: разговоры Мальчика‑с‑пальчика и двух наркотов, его приспешников. Они сидели за обшарпанным столом для пикников, громада Джонни и пара наркоманов, тощих, как марафонцы. Постарше – седоватый, волосы до плеч, помоложе – подстрижен коротко, волосы крашеные, черные. Долго говорили, серьезно. С ленцой. То глянут друг другу в глаза, то на толпу таращатся или в стол уставятся.
Джонни кивнул.
– Ну да, – выговорил, сощурившись.
Старший наркот причмокнул.
– A‑а, это слишком было.
Потряс сжатыми кулаками, изображая драку. Вот и свидетельство недавнего мордобоя: у молодого синяк под глазом.
Сдержанный, негромкий смешок – будто стоят, разговаривая, на оживленном перекрестке и не хотят привлекать внимание.
Молодой смотрит равнодушно.
– И что?
Джонни растянул губы в ухмылке. И выговорил – я не слышал, но видел, как двигались его губы, я прочитал слова по ним, клянусь:
– Она мертва.
Джонни сплюнул, пожал плечами. Старый наркот посмотрел на меня и ухмыльнулся.

Стряхнул мою созерцательную дремоту настойчивый стук. За дверью оказалась мокроволосая Молли с выскобленным, отчищенным от макияжа веснушчатым лицом, глядящая на меня голодно и жадно. Внезапно я понял, чего именно ей хочется от меня: моего цинизма, проворства, уверенности. И моей ненормальности.
Думает, от того станет сильней. Глупый цыпленок.
Опустила глаза смущенно.
– Я знаю… ты работать хотел… заниматься, чем тебе надо.
– Да. Я лежу, вспоминаю. Раскладываю по полочкам. Обдумываю.
– Так, значит.
– Так.
Я вдохнул глубоко. Господи Иисусе, как я люблю запах женщины только что из‑под душа!
– Знаешь, я «спасибо» сказать хотела. Ну, за то, сегодня.
– Не за что. У меня талант вовлекать юных красивых девиц в сомнительные дела.
Она рассмеялась, отбросила пальчиком непослушную прядь.
– И как тебе сегодняшнее сомнительное дело?
– Неплохо. Яркая демонстрация того, что я лучше всего умею.
– И что ты умеешь лучше всего?
Меня будто толкнуло внутри. Трудно объяснить… это как перекувырнуться, не сходя с места, будто душа с ног на голову. И вижу по ее глазам: чувствует, читает в моем лице, как оно вспыхнуло, перевернулось. Я взял ее за руку, потянул за собой в комнату, в зыбкий оранжевый свет.
– Малышка, лучше всего я умею трахаться. Просто трахаться.

О‑о, ночь у меня выдалась бурная!
Милые женщины, вы как угодно отрицайте, что угодно несите про отвращение к насилию, но очень многим из вас оно нравится – не насилия ради, но как демонстрация победительной силы. Отчего‑то руки мужчины кажутся куда горячее и страстнее, если они измазаны кровью врага.
Мы с вами – дикари, свирепые звери.
Чада преподобного Нилла.

Дорожка десятая
СОРОК ОБЩИХ ПРИЗНАКОВ

Вечер субботы 

Говорят, женщина во всяком кобеле свинью разглядит.
Я не возражаю. Это как раз обо мне. Но хотел бы напомнить о том, что слово «циник» происходит от древнегреческого слова, обозначающего собаку.
Однако не стоит путать циников с киниками. Циники – те бегали по Древнему Риму с пеной у рта, обличая пороки. Настолько пламенно, что кое‑кто даже себя сжег, обличая. Эдакие мини‑Исусики. Нет уж, пошли они лесом!
Я за Древнюю Грецию. За киников вроде доброго старого Диогена. Жил в бочке, дрочил на агоре и непрестанно искал хоть одного честного человека. Александр Македонский сказал, что хотел бы быть Диогеном, если бы не был Александром. А Платон обозвал Диогена свихнувшимся Сократом.
Даже нет, я за Диогена, каким он мог быть, полностью особачившись: грызущим поводок, слюнявящим туфли хозяина, гадящим на идеальный соседский газон.
И конечно, трахающим все движущееся.
Вот он, идеал мистера А. Мэннинга.
Кучи, горы, эвересты правил загромождают жизнь. Я их вижу, вы – нет. Куда бы вы ни сунулись, повсюду правила: не кури, не ходи, покупай билеты, плати штрафы, не говоря уже про церковь с тюрьмой. Всегда – суждения, проклятия, клейма. Они – не ваш разумный выбор. Они – работа правил, засевших в ваших головах, забродившей каши мнений, чьи основания вы уже забыли. Вы их не осознаете, не понимаете, откуда всплыла мысль, не видите проложенных в вашей голове рельсов – потому что не помните. Повторяете одно и то же в миллионный раз, а память через пять минут отправляет повторенное в Лету. И глупости, и ошибки, даже грехи – все едет по рельсам, все – по правилам. Все – опять и снова.
Ваша память только и может работать, прокладывая рельсы, выстраивая правила. Они связывают вас с прошлым. Все, наполняющее вашу жизнь, – в тесной, неуютной клетке правил. А моя жизнь – огромная, бескрайняя свалка всего подряд.
Вот же парадокс! Вы забываете и потому, повторяя, думаете, что сделали впервые. Вы в тюрьме, но считаете себя свободными. А я, подлинно свободный, все помнящий, знающий корни всех своих дел, слов и мнений, способный в любое мгновение сделать по‑настоящему новое, неожиданное, всегда вижу клетку пред собой.
Вы же предсказуемы, а я знаю, чем заплачу за новое и неожиданное. Перво‑наперво, вы навесите ярлычок, чтобы я не затерялся в хаотичном человечьем мельтешении. «Сумасшедший», «психопат», «маньяк‑эгоцентрик». А потом – в охапку и прямиком в милое заведение с решетками на окнах и рубашками, чьи рукава можно завязать за спиной.
Так что я стараюсь быть пай‑мальчиком и хорошим песиком, хотя и какаю время от времени на ковер. Виляю хвостом, клянчу лакомства, гавкаю на чужих – и ни капли стыда, разве что лукавая ухмылка.
Да что угодно, лишь бы кормушка не пустела.

Если не спится, я копаюсь в себе. Созываю когорту «я» на консилиум. Пользуюсь бессонницей, чтобы пройтись по расследуемому делу, перебрать его подробности и частности. Но той ночью мысли все вертелись между рэпом о гневе Господнем от преподобного Нилла и баарсовским «Быть может, цинизм и самоуверенность вкупе с самодовольством – одно и то же?» Теперь‑то я понял Баарса. Ну не смешно ли: самоуверенный, заносчивый придурок называет меня самоуверенным, заносчивым придурком? А ведь точно подмечено. Если сам себя заклеймил и припечатал, обличать других – раз плюнуть.
Я вас понял, профессор Баарс. И шли б вы куда подальше.
Я посмотрел сквозь сумрак на Молли. Лежит на боку лицом ко мне. Руку выпростала, словно держится, боясь, что матрас перевернуться может. Волосы разметались, открыв лицо. Очень женственное, сильное, но лукавое, как у Джулии Робертс. Пухлые губы – я еще чувствовал их вкус на своих.
Медленно стянул простыню с ее веснушчатого плеча – ниже, ниже, вдоль руки, по ложбине талии. Нахмурилась во сне. Лежит, чуть выдвинув ногу вперед, прикрыв мягкое межножье – как нагие с картин Возрождения. Светлые очертания ее тела – от плеч к плавной округлости бедер.
Грудь чуть колышется в такт дыханию.
Я уже писал про студентку‑философиню Сашу Ланг, прежнюю мою подружку. Она сказала однажды: я всем знаю цену, но не понимаю ничьей ценности. Тогда было 20 января 2001 года – очередной скверный день в моей жизни. Я согласился – точно ведь подмечено. Саша любила поумствовать, я – позубоскалить. Не слишком хорошее сочетание – зубоскалить куда легче. Саша это быстро поняла – ее интеллекту позавидовали бы и многие физики. Поняла: циник плюет на любые веры и убеждения, чтобы самодовольно острить по поводу вер и убеждений. Всего лишь.
Поняла: я – самоуверенный, заносчивый придурок. Я ведь действительно такой, вы не находите?
Вот Молли, нагая и спящая, в гусиной коже из‑за ночной прохлады. Я понимаю, отчего смотрю на нее как похотливый старец. Она ведь так красива, так привлекательна, сладкие грезы ценою в миллионы долларов вертятся вокруг таких, как она, с ее надеждами юности, идеалами, порывами, безудержной наивностью.
Я понимаю все, а стрелка моего желания неудержимо ползет к полудню.
Я различаю и ценю истину за нагромождением лжи о себе, которой прикрываются люди.
А вот тут, мистер доктор, мы подходим к самому важному. Вот он я, приподымаю полог тайны, смотрю на вечную красоту, запечатленную в мимолетном, созерцаю истину, превосходящую любые слова. И что?
Мне всего лишь хочется потрахаться.

Тут мобильник изрыгнул гитарный аккорд, и Молли открыла глаза. Заморгала, свернулась калачиком, дрожа. Посмотрела сонно на мое лицо, затем – на моего вздыбившего простыню дружка.
– Апостол? Что за херня?
Я потянулся за мобильным.
Молли отползла, по‑рыбьи трепыхаясь, щелкнула выключателем – комнату залил свет.
Я прикрыл глаза рукой, стараясь сосредоточиться на голосе, мямлившем в трубке.
– Апостол, это Нолен. Я скоро у вас буду. Позвонил, чтобы предупредить.
– Скоро буду?!
– Да ты, ты… у‑у, мудак драный, у меня аж озноб по коже! – прошипела Молли.
Сжалась, простыню к шее притянула – щурящаяся, кривящаяся фурия в копне спутанных волос.
– Вы знаете, сколько сейчас времени? – буркнул я шефу Нолену.
– Извините, – выдал он простодушно. – Но тут, в общем, хлопот выше крыши.
А Молли все неистовствовала.
– Ты что, дрочил на меня?
Я шлепнул ее по голове подушкой.
– Нашли что‑то? – спрашиваю.
– Еще один. Мы нашли еще один.
Молли изображала театр одного актера. Воздела руки в картинном отчаянии, на лице – абсолютное, вселенское отвращение.
– Подумать только, пока я спала, он, он…
– Что? – спросил я в трубку. – Еще один палец?
Молли наконец, заткнулась и прислушалась.
– Нет. То есть да, но с ноги. Мизинец, – сказал шеф Нолен.

Мы едва успели одеться, когда по окнам мазнуло светом – Нолен прибыл. Молли еще поскалилась сонно, недовольная – ни доругаться не дали, ни доспать, – но оделась, натянула белую блузку и джинсы.
Когда ноленовские фары погасли, я сказал: «Слушай, Молли, я не дрочил, честное слово. Я любовался».
– Апостол, не сейчас.
– Врать не буду: вздрочнуть хотелось, – добавил, подходя к двери.
Открыл, не дожидаясь звонка, – церковный пикник меня слегка взвинтил.
– По‑твоему, я должна расплыться от такого комплимента?
– Малышка, да я от тебя просто без ума. Так и съел бы. Привет, Калеб!

Явившийся к вам на порог коп – зрелище неприятное и устрашающее, в особенности ночью. Нолен был исключением – уж очень смахивал на преисполненного энтузиазма и вечной озабоченности провинциального дурачка в форме вроде Барни Файфа. Был взвинчен, двигался неуклюже, говорил невпопад.
– Не хотите ли проехаться со мной в участок?
Ни дать ни взять – мальчишка, растерянный старшеклассник‑головотяп, которого угораздило учинить конфуз городских размеров. Стоит в тусклом свете фонарей, лицо перекошено, глаза блуждают, будто страх свой обеими руками запихивает внутрь, а тот все лезет и лезет. Напомнил мне Буша сразу после 11 сентября 2001 года, еще не помолившегося и не придумавшего, как выпутаться из ловушки, уготованной судьбой.
– Этот палец, он был… в общем, это Дженнифер палец, – замямлил, почесал загривок, посмотрел страдальчески вверх. – А теперь еще и с ноги палец… это убийство, точно убийство…
Замолк, будто обессилев. А в глазах так и светилось: «Убийство! Убийство!»
Я понял – или мне это только показалось, – к чему он клонит. Ладно, бедняге в самом деле уже невмоготу. К тому же у меня изрядный опыт выдачи людям скверных новостей. Мастерство, отточенное практикой. И кстати, частному сыщику всегда полезно лишний раз угодить властям.
– Калеб, все в порядке. Я с утра первым делом позвоню Бонжурам.
Калеб просиял.
– Апостол, спасибо. Вы очень, очень мне помогли… Я понимаю, мне в любом случае придется с ними говорить… раньше или позже, конечно… Но я… я… – Тут глава полиции Нолен отчетливо всхлипнул – наверняка разговор с Бонжурами занимал не первое место среди его страхов. – У меня не получается… не умею я, понимаете, проигрывать…
Интересно, я что, единственный с самого начала считал ее мертвой?
Нолен схватился за нос, будто желая высморкаться.
– Я… В общем, я…
Да он же плачет!
Ну, бля.
Наверное, дело в Голливуде, в идиотской непрерывной долбежке по мозгам. Главное – поверь в себя, и все получится. Вот же мать твою. Беда не в том, что Нолен плаксив, будто чувствительный балерун. Беда в отравившей его мозги дурацкой идее: дескать, стану кем угодно и смогу все, что захочу, если подолблю как следует. В детстве впечатлительному малышу Калебу вскружили голову большими солидными словами: справедливость, правосудие, торжество закона. Ему бы ходить научиться, не спотыкаясь, а он лупал глазенками и витал в облаках.
– Это я от стресса, – объяснил бедолага, всхлипнув.
Попробовал улыбнуться – получился оскал.
– Калеб, старина, все нормально, – заверил я, ободряюще улыбаясь.
В Ираке – на первой войне, при Буше‑старшем – я выучился утешать тех, кому от впечатлений снесло крышу.
– Калеб, цирк еще только начинается. Все будет нормально, все получится, если спокойно, размеренно, по порядку и без эмоций.
– По порядку и без эмоций, – повторил он, тяжело дыша, будто нырять собрался и легкие вентилировал.
В лицо Молли он старался не заглядывать: на нем читалась откровенная жалость, для мужского самомнения жгуче невыносимая.
Сглотнул, встряхнулся – вспомнил наконец, зачем приехал.
– Извини, Апостол. Глупо, правда? Шеф полиции, а развезло из‑за мизинца!
Зря он в эту сторону загнул – только хуже будет. Но опомнился вовремя, решил тему не развивать и в грудь себя не бить. Тут же принял позу сурового полицейского, но слегка переборщил: подбоченился чересчур уж вальяжно – на манер модели, репетирующей показ нижнего белья перед зеркалом.
– Апостол, тебе попадалось дело, э‑э… в общем, тебе случалось расследовать, э‑э, – Нолен сглотнул, – ритуальное убийство?

Вот так мы с Молли очутились среди ночи на заднем сиденье патрульной машины. Ехали молча, глядели на проносящуюся за окном цепочку фонарей. Было неловко за себя и за Нолена. Тот чуть зубами от стыда не скрежетал.
Я даже вздохнул с облегчением, когда мобильный зазвонил снова.
– Привет, Апостол! Это Альберт. – Ага, смущается, стыдно ему за звонок позавчерашний. – Поздно, конечно, но я все‑таки решил набрать твой номер. Думаю, не застану, так сообщение оставлю. Ты не слишком занят?
– Вообще‑то я в приемном отделении больницы.
– Ох… Что стряслось?
– Да так. Слушай, у меня времени нет, проктолог мне уже рукой махнул, подзывает.
Молли ущипнула меня за руку.
– Я про Церковь Третьего Воскресения, – сказал он нерешительно. – Я о них знаю. Нашел многое, когда собирал материалы для последней книги. Они из так называемых сект «христианской идентичности».
Я кое‑что знаю о политике идентичности, да и о евангелическом христианстве – тоже. Неудивительно, что их дитятко настолько ублюдочное.
– Ага, ткну‑ка я пальцем в небо: превосходство белой расы, верно?
Артистичная пауза.
– Знаешь, при чем там «третье воскресение»?
Хороший вопрос. Умею же я не замечать очевидного.
– Альберт, я не знаю. У них всех названия дурацкие – наверное, чтобы отличить свой сорт расизма от других. Рынок подобной дрянью завален.
– Они верят: второе пришествие уже случилось. Потому и «третье воскресение».
– Значит, они считают, что Иисус уже являлся?
– О да. И звали его Адольф Гитлер.
Когда‑нибудь ощущали, как ваш рассудок писает в штаны? Мне с самого начала казалось: в мутную водичку ныряю, и глубоко. А теперь выясняется: про ласты‑то и забыл.
– Это шутка?
– Если бы. Ты поосторожней, хорошо? Они с виду – стадо баранов, но среди них попадаются настоящие фанатики. Насколько я знаю, они большей частью друг по другу работают, но все‑таки…
Как мне нравится слышать это «работают» от штатского! Гребаный зомбоящик всем забивает головы отравой.
– Бедный Альберт! Без меня твоя жизнь лишится смысла…
– Апостол, ты зря так несерьезно. Их нельзя недооценивать – до сих пор так и не смогли выкорчевать. И знаешь почему? Посмотри на любой школьный двор, поймешь. Мы – прирожденные мелкие наци.
Ну да. Я никогда не верил в чушь про маленьких невинных ангелочков, даже когда сам был одним из них. Дети – мелкие злобные засранцы. Неумехи. И пьянеют мгновенно.
– Нехило – Гитлер в ипостаси Иисуса.
– Я же тебе говорил: верить можно в любую чушь. Главное – обертка поцветастее.
Да уж, иногда откровение падает на рассудок кирпичом, и интеллект плавно уходит в пятки. Какой же я был идиот! Аж волосы дыбом встали.
– Ага, ага, теперь дошло. Значит, главный грех у них…
– Смешение рас! – ожидаемо провозгласил Альберт.

Люди повернуты на чистоте. Я одно время встречался с Брендой Окпозо, профессором социальной психологии, преподававшей религиоведение в Нью‑Йоркском университете. Красивая и злоязыкая – как раз по мне девочка. У нее постоянной ставки не было, ей платили за часы преподавания, и я безудержно зубоскалил над ней, обзывая «почасовой» и норовя заплатить. Так вот, она сказала: в человеческом мозгу есть специальные области, ответственные за соблюдение чистоты. Даже когда мы ничего не знали о микробах, уже их инстинктивно избегали. После явились культура и педагогика, и в детях теперь можно воспитать глубочайшее, до тошноты, отвращение к чему угодно.
Мы все просто свихнулись на чистоте.
Смешно, но разошелся я с доктором Брендой Окпозо из‑за пустякового спора о презервативах, переросшего в глобальную ссору. Я острил тогда, болтая с приятелями: «Сбрендила девушка». Вбила в голову, что презервативы – еще один культурный вывих, следствие патологического пристрастия общества к чистоте. И конечно, лучший способ избавиться от резинового ярма – отдаться врачам: пусть вовсю колют вены и берут кровь на анализ. А гондоны – в окно. Я в то время был на мели, в полном прогаре. Она предлагала заплатить, а я из гордости не согласился. На прощанье сказала: «Поверить не могу: ты предпочел мне резинку для члена».
И ушла. Случилось это 3 октября 2002 года. На удивление, не такой уж плохой день. Никакой, в общем‑то. Слишком абсурдный, чтобы быть плохим или хорошим.

Я наклонился, чтобы поговорить с Ноленом через щель в стеклянной перегородке, разделявшей салон.
– Калеб, у меня пара вопросов. Можно?
В зеркале заднего вида я увидел его лицо и понял: знает он, о чем хочу спросить. Подслушал ведь мой разговор с Альбертом. Заерзал нервно, глаза забегали.
– Спрашивай.
– Почему ты не рассказал нам ничего о Церкви Третьего Воскресения?
Он не ответил. Я посмотрел на Молли – та усмехнулась.
– Э‑э, – выдавил наконец шеф Нолен, а взгляд его заметался перепуганным зайцем. – И что такого… э‑э… в церкви?
Не хочет. Просто и банально не желает говорить. Вдруг дошло: да мы же с Молли в ловушке, заперты в отсеке для арестованных!
В памяти всплыла первая встреча с Ноленом – как он сидит за столом и исповедуется мне, случайному незнакомцу: «Знаю, звучит нелепо. Но когда долго живешь в наших местах, начинаешь… э‑э… догадываться про некоторые вещи, смутно, но догадываться. Что‑то в ней не то… посмотришь… и чувствуешь: она в опасности. Будто она из породы вымирающих зверей».
Думаете, запоздалое прозрение вроде этого – свидетельство профессиональной непригодности? Полагаете, что частные сыщики должны все знать, предвидеть и быть готовыми к сюрпризам? Я стал сыщиком не потому, что крутой, умею нравиться и не нуждаюсь в диктофоне. Спасибо Голливуду, забивающему головы херней. Я думал: эх, какая жизнь интересная у частных сыщиков, всё тайны да неожиданности. Зря думал. Это скука и еще раз скука. Люди всегда делают одно и то же, даже стараясь друг друга извести.
Да, поимели меня. Хоть и твержу себе: «Будь начеку», хоть и лелею паранойю, придумав кучу неприятных окружающим мелких трюков, чтобы напоминать себе о мерзости, таящейся под самой благостной наружностью, – теперь вот сам шагнул в клетку. И еду на убой. Ох как просто повестись на видимость, в особенности если она льстит самолюбию. Когда коп звонит в 11.38 вечера и просит помочь разобраться с новыми обстоятельствами вашего дела, как вы поступите? Готов спорить: вскочите, захлебываясь от восторга, крикнете себе: «Поторапливайся, Ватсон!» – и броситесь в клетку патрульной машины.
Вот же гадство.
– Калеб, я не про это спрашивал. Я интересовался, почему ты мне никогда про них не говорил?
Хрень какая, он же говорил! А я не понял и посчитал его идиотом.
Дерьмо, просто куча дерьма!
Я же нарочно спровоцировал преподобного Нилла, чтобы подтолкнуть его к действию. А тут захотелось потрахаться – и все испортил. Как обычно, мистер Мэннинг, как обычно. Гребаный Джеймс Бонд за вычетом стиля и класса. Ведь еще когда в первый раз говорили, Нолен поминал фанатиков. Если бы я прокрутил разговор в голове, задумался, разложил по полочкам – все бы стало ясно. И вот сижу в клетке за спиной Нолена, а этот скот не иначе как из верных чад преподобного Нилла.
Иначе с чего он из кожи вон лез, старался показать: он ни при чем и с фанатиками дела не имеет?
– Я не понимаю, о чем ты, – сказал Нолен, улыбаясь фальшиво.
Наглый засранец.
Притормозил у светофора – их в Раддике раз‑два и обчелся. Молли украдкой подергала дверь. Заперто, само собою.
– Хорошо, Калеб, я объясню. Красивая белая девушка Дженнифер любит потанцевать с лучшим другом, симпатичным черным парнем. А танцуют они в баре, куда частенько заглядывают фанатики‑сектанты, верящие в превосходство белой расы. А в секте этой заправляют бывшие зэки, вербующие сторонников на твоей территории. И вдруг – бац! – белая девушка исчезает…
Говоря все это, я отцепил телефон от пояса и протянул Молли, ухватившей его, будто малолетний обжора кусок цыпленка из «Макдоналдса». Калеб ответил не сразу, и в тишине «подробное сообщение» Молли на автоответчик редактора «Пост газетт» показалось неуклюжим блефом.
– Да, мы сейчас с шефом полиции Калебом Ноленом, его имя – Калеб Нолен, и мы направляемся в отделение…
Я уставился на зеркало заднего вида, глазея на Калеба будто рассерженный ангел‑хранитель. Нолен глянул мельком в зеркало, отвернулся…
– У меня дочка, – вдруг выпалил он, – Синтия. Ей семь. Она красивая… красивей, чем… ну, не знаю… Очень симпатичная. Месяцев восемь тому назад мне позвонили анонимно. Сказали: бродяга лезет в дом. Далеко, на другом конце города. Оказалось – ложная тревога, но я на сорок пять минут опоздал забрать Синтию из школы, у нее был урок плавания. Когда наконец приехал, оказалось – ее уже забрали и отвезли домой… помощник тренера отвезла. А она – верная прихожанка преподобного Нилла.
Глянул в зеркало, и я впервые увидел в его глазах настоящую ярость.
– «Третьи», – процедил он, не отводя взгляда. – Мы их зовем «третьи».
Отвернулся, посмотрел на дорогу.
– Они хозяева этого города.

Нолен остановился у сияющего люминесцентным светом полицейского участка, поставил машину на парковке. Радио затрещало: вызов, мелкая бытовая чепуха. Нолен не обратил внимания. Мурашки на моей спине поутихли, но я вздохнул с облегчением лишь тогда, когда Нолен распахнул двери машины. Может, истерика у мотеля случилась как раз потому, что он испугался за семью. Ведь признался же почти открытым текстом: Ниллу есть чем давить на него.
Повернулся к нам, начал объяснять уже спокойнее, тоном почти извиняющимся. После того случая с дочерью поискал информацию про Нилла. Оказывается, преподобный в самом деле – рукоположенный священник. Калеб думал, как бы опозорить его перед паствой, но пастырь стоил своих чад – сидел в тюрьме, имел обширные связи и в «Арийском братстве», и среди «Ангелов ада». Когда Дженнифер пропала, Нолен посчитал его главным подозреваемым.
– Я говорил с ним. – Он словно оправдывался. – С Ниллом, то есть. Он такой набожный… и злобный. Сказал, никто среди паствы не посмеет пойти против его завета. А завет этот: сидеть тихо, радеть о ближних и делать все, чтобы «третьих» стало больше.
Отвернулся, глядя на залитый мертвенным светом участок, покачал головой.
– Наверное, я испугался. Точно, так оно и было. Да и как мне не испугаться? Мы же оба знаем: я – продавец из супермаркета, мальчишка на побегушках, вздумавший играть в копов и бандитов.
М‑да, даже и лица не видя, могу сказать: нелегко далось Нолену такое признание.
Скрипнула портупея. Он снова повернулся к нам, посмотрел через окошко на Молли, на меня.
– Я принял его слова за чистую монету. Подумал… Апостол, я решил: ему и в самом деле нужно спокойствие, мир в городе. Как и мне. Поверил этому психу.
А я, в свою очередь, поверил Нолену. Скорее, полагал, что он говорит от чистого сердца. Уже немало – дальше в доверии к людям я захожу редко. Поразмышлял малость над его словами, вспомнил, как Баарс ушел от ответа на вопрос о врагах в Раддике.
– А как насчет «системщиков»? – спросил я наконец. – Они же уж точно про «третьих» знают.
– Думаю, что да. – Нолен посмотрел на ладони, хмурясь, будто заметил недосмытое пятно. – Но от нас до них – пять миллиардов лет.

Полиция Раддика соответствовала размеру городишка. На четыре тысячи душ – шеф, его заместитель, два сержанта и дюжина рядовых. Но раньше Раддик был промышленным центром с населением за двадцать тысяч, исходя из чего строился полицейский участок, казавшийся теперь несуразно огромным, будто Нолен с присными устроили лавочку в углу заброшенного склада.
Нолен провел нас мимо недремлющего дежурного сержанта в комнату для совещаний рядом со своим кабинетом. А я тем временем копался в памяти, вспоминая детали ритуальных убийств, виденных по каналу «Дискавери» и в новостях. Не было у меня раньше такого дела, даже отдаленно похожего не было. Ради идеи, обдуманно, холодно и расчетливо люди убивают редко. Очень редко. Обычные мотивы – злоба, страсть или деньги. Убийцы – люди далекие от идеализма. У них на абстрактные идеи аллергия куда сильнее, чем у среднего законопослушного гражданина. Кровь, как ничто другое, опускает с небес на землю.
Если задуматься – настоящее чудо: вокруг так много кипящих сумасбродствами мозгов – миллиарды. И среди этих психов так мало тех, кто готов прикончить ближнего. Спасибо Господу за естественный отбор.
Молли попросила указать на карте, где нашли пальцы. Нолен оставил нас щуриться в люминесцентном сиянии, затем вернулся и расстелил большую карту Раддика на лакированном столе.
– Ага, – протянул глубокомысленно, почесывая лоб карандашом.
Присмотрелся – названия улиц читал. Затем осторожно и аккуратно поставил три изящных, нежных крестика.
Вот педик. Гребучий педик.
Я умудрился изобразить задумчивость, склонился сурово над картой, но думать мог лишь про то, как женственно выглядели ноленовские крестики. Ему бы на кухне про последнее турне Бритни Спирс трепаться, а не в копов и бандитов играть.
– Знаешь, мне кажется… – выговорила Молли и замерла в нерешительности.
Я уже научился относиться к ее подозрениям и догадкам серьезно.
– Что кажется?
– Да так.
– Говори, не стесняйся.
– Но это так пошло…
– Молли, убийство – всегда пошлейшее из пошлого.
– Хорошо, – ответила она, склоняясь над картой. – Я подумала: а если пальцы не просто так выброшены, если они в определенном порядке расположены…
Нолен повел карандашом вслед за ее указующим перстом.
– Если провести линию между теми местами, где нашли пальцы рук, – она ткнула в ноленовские крестики, – а потом продолжить ее вот так…
Я рассмеялся. В самом деле пошло – как у большинства американской публики. Ведь даже у меня слабость к черепам и орлам. Вполне возможно, и убийца тоже не отягощен хорошим вкусом.
– Гадом буду, – сообщил я. – Но это крест.
– Что‑что? – переспросил Нолен, словно старательный приготовишка, не успевающий за суждениями старших.
Молли передала мне карандаш – покажи, мол.
– Смотрите, – сказал я, – если провести линию от пальца с ноги к линии, соединяющей пальцы рук, и дальше…
– К середине линии, – добавила Молли. – То придем вот сюда!
Я присмотрелся – карту испещряли тонкие крестики, пересечения горизонталей и вертикалей, разбивавших Раддик на секторы. Пересечение намеченных карандашом линий ложилось точно на один из этих крестов.
– Если Молли права, что нас ожидает здесь? – Я тоже ткнул в пересечение линий. – Порция больших пальцев?
– Или тело… тело Дженнифер. – Голос Нолена дрожал.
Проведенные рукой линии были неровными, но точность и не требовалась – сходились они на большом массиве зданий, окрашенных на карте в серый цвет, а не в оранжевый, каким были отмечены на карте прочие большие строения.
– Что это? – спросила Молли, стараясь разглядеть название. – Заброшенная фабрика?
– Заброшеннее не бывает, – ответил Нолен, хмурясь и кивая. – Это «Нашрон». Его забросили, когда еще про Китай на мировом рынке и не слыхали.

По современным меркам «Нашрон» был древним: фабрику построили в начале двадцатого века, когда еще и думать не думали про разделение на экономические зоны и проблемы с узкой специализацией. Вокруг завода тянулась ветхая проволочная изгородь, заделанная там и сям мятыми листами жести. Стены корпусов выщерблены, кирпич потрескался – прямо античные руины. Длинные ряды бывших окон – зияющие дыры в темень, окаймленные гнилыми обломками рам.
– Ребята, вы шутите, – выдохнула Молли, когда патрульная машина пропихнулась сквозь траву и низкие кусты перед воротами.
Фары высветили проржавевшую жестяную табличку с остатками надписи красным – наверное, что‑то типа «проход запрещен». Справа высился рекламный щит агентства недвижимости с объявлением о продажах – новенький, аж сиял в свете фар.
– Про газету подумай – какой материал роскошный может получиться, – утешил я Молли, пока Нолен ковырялся с воротами.
Посмотрела искоса, смущенно и робко.
– Да, конечно… может, на первую страницу попаду, с настоящим репортажем…
Я ухмыльнулся и подмигнул.
– Вообще‑то я про некролог.
Согласен, не самая лучшая шутка, когда ищешь отрубленные пальцы мертвой девушки, но меня пробрало. Хихикал под нос, пока Нолен перебирал ключи и возился с замком – громадной амбарной гирей, висевшей на якорной цепи. По‑видимому, Нолен и его команда периодически наведывались на заброшенную фабрику, проверяли. «Следим за нарушителями», – как он объяснил. То бишь выгоняем бомжей.
Я помог Нолену передвинуть створку ворот – тяжеленную, обшитую гофрированными алюминиевыми листами. Овалы бледного света легли на двор, открывая кусты сумаха, траву, кучи ржавого железа – похоже, детали вагонов. Мы двинулись по остаткам бетонной дорожки. Над нами сомкнулась ночь – темная, глухая, молчаливая. Только слышалось стрекотанье цикад и сверчков.
Остановились у сорванной с петель двери, тяжелой, обитой жестью. Посветили фонарями – пусто, трава и хлам, тени щупальцами протянулись во тьму.
– Фу‑у, – фыркнула Молли, перепуганная чуть не до паники. – Что за запах?
Я осветил свое лицо, изобразил простодушие и объяснил: «От меня. Я всегда даю залп перед боем».
– Чипсов наелся? – спросил Нолен серьезно.
Вот же мудак – кажется спокойней удава. По мне, лучше бы слабаки и оставались слабаками. Тогда знаешь, чего ожидать. А то в ночной этой вылазке что угодно может случиться. Поверят‑то выжившим. А уж Нолену – во всяком случае. Интересно, где же его подчиненные?
Подумал про ствол, оставшийся на дне сумки в мотеле. Вот, бля.
– Идите за мной, – велел я Молли и Нолену.
Перебрался через кучу хлама и шагнул за порог.
Внутри было просторно, но захламлено кучами обломков, как в шахте или авиаремонтном ангаре. Я пукнул снова – мощно так, аж ягодицам стало горячо.
Фабрика – один здоровенный зал, только там и сям лестницы торчат, ведущие наверх, в офисы. Хлам сбился в кучи, точно принесенный морем, между ними свободно. Я поводил фонарем. На стенах – граффити типа того, что я привык видеть в Джерси, – жалкое подражание стилю барокко. Надпись та же, что видел при въезде в город: «Все похер, всех на хер». Из пола там и сям торчат ржавые пеньки – крепления для станин. Кругом мерзость запустения, смердит гнилой водой и промышленными отходами. В сумраке высятся огромные туши прессов – наверное, слишком древних и негодных для распродажи уже во времена, когда фабрика закрывалась.
Молли с Ноленом послушно двинулись за мной. А у меня случился приступ памяти. Бывает, иногда прицепится мелодия и всплывает в самой неподходящей обстановке. В ушах заиграли «Трагично хиповые». Я напрягся, стараясь сунуть в память заглушку и вызвать что‑нибудь более подходящее. Например, «Black Sabbath» – очень кстати, если Молли права и мы найдем пальцы «мертвой Дженнифер» или ее труп. Это важно – моя память безукоризненно сохраняет эмоции. Если состыкуются вещи с разных концов спектра, к примеру слащавое мурлыканье с кровавым фаршем, дурно бывает вспоминать. До тошноты дурно: представьте, каково запихнуть в рот одновременно устрицы и пломбир.
Я не знаю, что задержало мой взгляд, когда фонарь высветил здоровенный верстак. Наверное, показался необычно чистым, незахламленным. Я подошел, ступая по растрескавшимся, качающимся под ногами шлакобетонным блокам. Верстак был вроде тех огромных железных штуковин, какие стоят в школьных мастерских. Чудовище – под таким можно школьников прятать, когда коммунисты начнут ядерную войну. Размером с бильярдный стол и, наверное, потяжелее.
А вот на нем…
– О боже! – выдохнула Молли в тишину, сделавшуюся вязкой и душной.
Крест был обычный – два куска гладкого дерева. А у концов его, делая крест свастикой, лежали большие пальцы рук и ног.
Мы стояли молча, ошеломленные, не решаясь и дохнуть. Я и верил глазам, и не верил. Знал: пальцы настоящие. Но выглядели они словно подделки из дешевой лавки. В особенности ногти – будто свечной воск.
– Он с ума сошел, – прошептала Молли, лицо – бледней отрубленных пальцев.
Мы сообразили, о ком она.
– Нет, это не преподобный Нилл, – сказал я убежденно.
Интересно, откуда появилась эта уверенность – из понимания типов вроде Нилла, наверное. Он уже приложился к власти, распробовал вволю. Нолен говорил, «третьи» хозяйничают в городе. Зачем им такой риск?
– Кто же тогда? – вскрикнула Молли.
– Тот, кто хочет Нилла подставить.
Просто и ясно. Когда дело касается власти, люди мыслят на удивление логично и рационально. Говорил же Альберт: борцы за превосходство белой расы в основном друг по дружке работают.
– Калеб? – спросил я, тревожась.
Бедняга. Он из тех, кто вечно путается под ногами, всегда не вовремя и невпопад. Я представил, как его дочь барахтается и визжит в бассейне. Как вопит Дженнифер Бонжур среди куч мусора…
– Калеб?
Стоит оцепенело – глыба страха, облаченная в полицейскую форму. А Молли, минуту назад охваченная ужасом и отвращением, теперь приобрела вид деловитый и сосредоточенный, почти заговорщицкий – будто выиграла второй раз в лотерею и не спешит объявлять о выигрыше, чтобы не злить соседей.
– Я знаю, как нам победить их, – ответила на мой вопросительный взгляд.
– Как же? – Голос Нолена дрожал.
До сих пор думаю: может, он и вправду мысленно видел дочь, плещущуюся, ничего не подозревая, в бассейне, и безумные глаза преподобного Нилла, глядящие на нее?
– Гласность! – объявила Молли, и сквозь ее страх и омерзение явственно проступило торжество. – Мы растревожим совесть всей страны!
Девочка отыскала наконец золотую жилу. Бедная Дженнифер!

Даже для циника вроде меня это сюрприз. «Гласность». «Растревожим совесть». Поразительно, как словечки из дешевой публицистики и политиканских речей проникают в повседневную жизнь обычных людей и звучат почти нормально.
До чего же у меня насыщенная идиотизмом жизнь! Битком набитая глупостями.
Молли ляпнула и – бах! – страх, жуть и адреналин ушли куда‑то в ночь. Вот она – могучая, победительная сила пошлости: стоим среди ночи в развалинах древней фабрики, перед нами на железном столе обрезки кого‑то недавно дышавшего и говорившего, нервы как струны, и – упс! Только грязь, усталость и скука. Если бы не Нолен и его гребаная форма, я бы, наверное, затянулся травкой.
М‑да. Пора домой. Одна закавыка: нам повезло сопровождать шефа полиции на пути к замечательному открытию. На лице Нолена отразилась напряженная работа мысли: бедолага явно перебирал варианты будущего, от черного к чернейшему.
– Ребята, может… э‑э… я сам с этим справлюсь?
– Само собой, – заключил я мудро. – Лучше, если ты обнаружишь это после того, как высадишь нас у мотеля.
Молли подозрительно сощурилась – снова типично женская реакция. Так они всегда кривятся, если почуют мужской заговор.
– Апостол, ты о чем?
Да уж, неприятная, но, увы, нередкая коллизия: столкновение желаний сохранить лицо и сделать нужное дело. Как ответить? Сказать: мол, извини, подруга, сам знаю – мудак я, потому побереги нервные клетки? Увы, не пройдет. Наш общий друг Нолен – из тех, кто живет в непрерывном страхе, боясь ошибиться, споткнуться, поддаться слабости. Он и сейчас только смотрит на Молли, беспомощней щенка, и глаза его кричат: это я, я должен приказывать, помогать и защищать, но я… хм… я не могу…
Я решил: хватит с меня немого кино.
– Слушай, Молли: бежать и кричать о нашей находке немножко, так сказать, не по регламенту. Калеб нам помог – так и мы ему поможем.
Во взгляде Нолена прочиталась благодарность.
– Но я же напишу про это, напишу, правда?
Направила луч фонарика в Нолена, прямо проткнула беднягу.
– Конечно же, Молли. Только на сей раз сама будешь своим «анонимным источником».
Знал же: съест пилюльку и еще попросит. Точно, обрадовалась, даже, пожалуй, слишком.
Пошли назад между кучами мусора, убитые горем и подавленные – каждый по‑своему. И не только увиденным, но тем, как ближние отреагировали. Жизнь имеет свойство замутить даже простейшие вещи. Теперь уже ясно всем: Дженнифер Бонжур мертва, и вот мы стоим вокруг свидетельства ее смерти и обсуждаем, как представить себя повыгоднее.
По правде говоря, меня увиденное не слишком задело. Люди умирают. Скверно, да. И больно. Даже очень. Но когда вы коп, или журналист, или частный сыщик, вам чужая смерть на пользу. Это ваш хлеб. Человек из всего научился извлекать выгоду.
Мы тащились по индустриальным закоулкам, раздумывая каждый о своем. Затем из темноты донесся шорох – справа. Повернулись, встревоженные. В свете фонарей мелькнула тень кого‑то растрепанного, в лохмотьях…
И тут пистолет Нолена грохнул в ночь.
Как ни странно, я толком не помню произошедшего. В памяти откладываются впечатления, а я бываю рассеянным, отвлекаюсь. Тогда и память рассредоточена, и картинка остается размытой, несвязной.
Я тогда обдумывал, как бы оторвать Молли от ее ноутбука с репортажем и затащить в постель. Конечно, мне бы больше польстило, если бы в ту тяжкую минуту я размышлял, скажем, о происхождении многоклеточных организмов или о трагедии создания атомной бомбы, но мысли мои были заняты задницей Молли.
– Не‑е‑ет! – дико завопил Нолен. – Не‑е‑е‑ет!!!
Я заковылял вперед, отыскивая источник шороха и хрипов. Фонарь трясся у Нолена в руках, и моя тень плясала по стенам. Луч света от моего фонаря тыкался в кирпич стен, раскрашивая их пастелью, резко высвечивая хлам на полу. Почему‑то кровь показалась черной. Я знаю: она красная была, как и положено крови, но память записала ее черной.
Человек лежал и перебирал ногами – будто отплясывал джигу на невидимом вертикальном полу. Я сразу понял: наповал, дырка в голове. А шеф полиции Калеб Нолен – в глубоком дерьме. Убийство по неосторожности.
Не самое глубокое дерьмо, но утонуть хватит.
От старого бомжа воняло. Я опустился на колени подле него, всматриваясь. Обыкновенный. Заурядное лицо. Таких много видишь, клянчащих на перекрестках, глядящих на прохожих из закоулков, хватающих свежие окурки. Вот только из левой глазницы лилась кровь.
В скрещенных лучах фонарей бродяга казался неземным существом – сияющим, светлым. И мертвее мертвого. Его тело, правда, еще не поняло этого, продолжало дергаться.
– У него пушка была! – завизжал Нолен над ухом.
Гребаный снайпер. Знал ведь: насмерть бьет.
– Ищите пушку! Она здесь где‑то, здесь!
Чего он заходится? Такие дела спускают на тормозах. В особенности если свои расследуют.
Я встал, посмотрел на Молли – бледный призрак с фонарем в руке. Интересно, как я выгляжу, защемленный между конусом света и тенью на стене? Наверное, бледней беглого каторжника. Нелепей горюющего клоуна. А ведь множество людей меня видели именно таким.
Нолен шарил в темноте, спотыкаясь, искал волшебный бомжатский пистолет. Трясущийся кисель в форме. Вот тебе тайны и пропавшие красавицы.
Я подошел к Молли.
– Пойдем‑ка отсюда. На такси домой поедем.
– Да вы же видели, видели! – завыл Нолен.
Ох ты, слезы по щекам, сопли. Все обрушилось, все чаяния бедняги прахом. Поверил в надежду, и худшие страхи сделались явью. На лице – одичалое недоумение. Я не виноват! А невиновные, само собой, невиновных не убивают.
– Апостол, сделай же что‑нибудь! – взвизгнула Молли.
Я пожал плечами. Единственное, чего мне хотелось, – поскорей добраться до мотеля и завалиться спать.

Дорожка одиннадцатая
НЕДВИЖИМОСТЬ В ТРЕХ ЧАСТЯХ

Все пошло наперекосяк.
Иногда работать над делом – будто ладить с большим семейством. Лавина все равно сойдет, не остановить, но ее можно хотя бы направить. Если бы дело «мертвой Дженнифер» было семьей, старшенький курил бы крэк, дочурка снималась в любительском порно, а малыш попался бы на краже женских трусиков из «Уол‑марта».
Конечно, Молли мои домогательства отклонила.
– Давай расставим точки над «i», – сказала она мне на нейтральной полосе между дверями наших комнат. – Девушка мертва. Карьера хорошего полицейского безнадежно загублена. Несчастный бездомный бродяга умер с пулей в голове. А ты только думаешь, как бы еще раз залезть на меня?
– Молли, каждый скорбит по‑своему.
Брошенный ею взгляд я наблюдал уже сто тридцать восемь раз: отчаяние женщины, осознавшей пропасть между ее мечтами и моей реальностью. Хотя, возможно, мне показалось. Долгое курение травки способствует паранойе.
– Ты меня пугаешь, Апостол. Ты понял, пугаешь, – изрекла с деланым равнодушием, приберегаемым девушками для искренних признаний.
Измучилась, изнервничалась, и тут я – толстокожий хам.
– Ну да, – согласился я. – Ведь тебе же еще пятнадцать сотен слов писать.
Не ожидал, что заплачет. Хотела что‑то сказать, но всхлипнула, захлебнулась, закрыла ладонью рот. Молча кинулась к своей двери. Но я‑то знаю, какие слова умерли на ее языке.
– Апостол, зачем ты отравляешь все, к чему прикасаешься?

Я доковылял до кровати, обозрел хаотичный пейзаж из скомканных простыней, разбросанной одежды и прочего барахла. Неряха я. Свинья.
До смерти усталая свинья.
Я выкурил самокрутку.
Подрочил.
Заснул.

Воскресенье 

Спал я как убитый. Толстокожие хамы всегда спят как убитые. Проснулся чуть не в полдень.
Как в Пенсильвании расследуют учиненные полицией убийства, я понятия не имел и потому решил спрятать мешочек с травой подальше. Отправился в одиночестве позавтракать в «Случайную встречу» и спрятал мой револьвер в тамошнем туалете за подвесным потолком. «Случайную встречу» украшал древний телевизор, толстоэкранное чудище, выглядевшее футуристическим во времена Клинтона. Эдакое электрическое окно в мир, а заодно и прибежище взгляду, пойманному на вылазке в декольте официантки Бриттани. Роскошное декольте, приятное и вблизи, и издали. Достойная альтернатива телемельтешению.
Передавали про Раддик – я узнал фасад местного суда, на чьем фоне вещала сахариновая телекрасотка. Провинциальная звездочка, не с центральных каналов, судя по не вполне правильному лицу и длинноватому носу. Шло без звука, выключенного либо сломанного, но текст бегущей строки подтвердил уже известное мне.

Офицер полиции подозревается в убийстве бездомного бродяги!

Да, Молли при деле. Я ощутил гордость за нее – и немалое сожаление. С надеждами на оживленный трах придется распрощаться.
Известность и слава – любовники, с которыми не потягаешься.
Взбодренный кофе, я вернулся в комнату и уселся на кровать с мобильником в руке. Настало время звонить миссис Бонжур. Голова гудела – надо же осмыслить и переварить события прошлой ночи да еще понять, как вести себя в новых обстоятельствах.
Прежде всего разберемся с Церковью Третьего Воскресения: либо преподобный еще безумней, чем я думал, и на нем ответственность за убийство Дженнифер, либо кто‑то пытается его подставить. Нутром чую: именно это и пытаются сделать. Но в отличие от прочего человечества у меня к нутру доверия никакого. Оно неплохо справляется с переработкой обеда в говно, но в остальном способности у него откровенно дерьмовые.
Знаю: люди охотно ведутся на «чую нутром» и «голос сердца». Эта тема постоянно всплывает там и сям – от рекламы женских прокладок до получателей «Золотой пальмовой ветви» в Каннах. Но я‑то помню все случаи, когда мое чутье ошибалось, не говоря уже про чутье окружающих. Человеческие мозги настроены на закрепление успеха – потому люди помнят в основном то, что подтверждает их догадки. Вот почему людям и свойственно гордиться чутьем, в особенности тем, кто переполнен дерьмом под завязку.
В общем, пусть нутро заткнется, я и так уже порядком херней промаялся. Нужно обдумать «третьих» и, возможно, поговорить с Тимом… то бишь Датчи.
Думаю, беднягу изрядно выбило из колеи.
Жаль, Нолен остался не у дел. Расследование передадут его заместителю Джеффу Гамильтону, и на пару дней дело застопорится: вхождение в курс, передача полномочий и прочее. Ноленовского благодушия и щедрости от Джеффа вряд ли дождешься – твердолобый тип. Конечно, раз я представитель Бонжуров, крошки со стола он отсыплет: расскажет о продвижении дела, может, подкинет намек‑другой. Но уж протоколы допросов – вряд ли. Наверняка все лавры собрать постарается самоутверждения ради.
Конечно, грядущее нашествие прессы и телевизионщиков может все изменить. «Мертвая Дженнифер» прогремит на всю страну, а следовательно, есть вероятность появления новых очевидцев – тех, кто заметил, но раньше не придавал значения. Но вот Бонжурам достанется – их горе начнут мусолить на каждом углу. Еще один серьезный минус: к делу примешается большая политика. ФБР заявится, конечно, а с ним и начальство из Питтсбурга, и прокуратура штата.
Рано или поздно сюда наедут большие шишки, и крохи с барского стола будут падать все реже. Дружеское похлопывание по плечу и снисходительные улыбки я ненавижу.
К тому же я не уверен, сколько пристального внимания массмедиа к своей особе сможет вынести злостный неудачник Апостол Мэннинг. На экране‑то я выгляжу неплохо. За это мне кое‑что простят – поначалу, конечно. Люди обожают приятную видимость. Но если репортеры начнут докапываться…
У‑у, меня похоронят под тонной цемента.
В этом и загвоздка. У каждого свой ареал обитания – местность, где можно в безопасности кормиться и трахаться. До сих пор я за свои границы не вылезал. Но времена меняются, и не к лучшему. Внимание прессы – экологическая катастрофа для мелких грызунов вроде меня. Смогу ли я работать под софитами? Какая выгода в том для дела и для избитого, суматошного и прокуренного фарса моей жизни?
А главное, смогу ли я заниматься нормальной работой, сумею ли расследовать спокойно в такой обстановке?
Да уж вряд ли.
В любом случае, теперь слишком поздно. Каким я умником себя считал, хапая в один присест монету и сведения! Невинное мошенничество. Сладкий призрак Лас‑Вегаса в голубых далях. А сейчас очень живо представляется заголовок:

Частный сыщик выманивает у жителей Раддика тысячи долларов!

Балда же я! О чем думал?
Не про Си‑эн‑эн, уж точно.
Отчаяние наползло неторопливо – рассудочный ужас, конечно, обгоняет нутряной, но ненамного. Если в ближайшее время что‑нибудь сочное и жирное в тарелку не свалится, придется ноги в руки – и ходу.
Да, бля.

– Аманда? Это я, Апостол Мэннинг. К сожалению…
– Я знаю… В новостях, по телевизору…
Упс!
Бог меня ненавидит. Точно. Я не верю в Него, и потому Он меня ненавидит.
Аманда заплакала.
– Моя малышка. Моя…
– Аманда! – прервал я ее сурово. – Знаю, что время самое неподходящее для меркантильных дел, но мне нужны деньги. Я на мели.
Догадываюсь, что вы подумали. Дерьмо ты, Апостол. Несчастной матери только что сказали – твоя дочь мертва, пальцы ее валяются по заброшенным фабрикам. А некто мистер Мэннинг требует чек, хотя распух уже от мошеннически вытянутых денег.
Вы ошиблись. Чек я, конечно, подам к оплате, но дело вовсе не в желании урвать. Деньги возвращают на место вышибленных из колеи. Они как ушат холодной воды на головы разгоряченных либо разнервничавшихся клиентов. Деньги напоминают, зачем они, в конце‑то концов, пришли к частному детективу.
Аманде Бонжур нужно принять серьезное решение. Я‑то знал с самого начала, что взялся за расследование убийства, но миссис Бонжур наняла меня искать пропавшую дочь. Стало известно: Дженнифер мертва (по крайней мере, отдельными частями). Аманда должна решить, нужен я ей еще или нет. Спросить о деньгах – значит заставить ее рассудить здраво и ответственно. Решить, стоит ли дело запрошенной цены, а я заломил по крутейшему из своих прейскурантов.
И упоминание о деньгах сработало. Так что пошли вы все…
– Да, – сглотнула вязко, выговорила дрожащим голосом: – вы м‑могли бы рассказать… рассказать про все?
И можете себе представить: я в самом деле рассказал все, за вычетом истории с мужем, подвалом, бутылкой бурбона и порнографией. А пока рассказывал, в памяти всплыло, как она завязывает шнурок на пороге моего офиса. Вижу как наяву: я говорю, а она слушает, возясь со шнурком, и по щекам катятся слезы. Не то чтобы не хотел или не мог солгать, но это было бы как плюнуть, разбить вдребезги и вытереть ноги, понимаете?
В правде не много достоинства, а то, что есть, происходит от человеческой боли. Без нее любая правда как сводка погоды.

Миссис Бонжур сказала: деньги ее не волнуют. Желает знать, что случилось с дочерью. Если мне захочется срочно удрать из города – пожалуйста, она не против. Она не желает повредить моему будущему. Но пока я в городе, не мог бы я продолжить?
– …Апостол?
– Да, я слушаю.
– Я бы хотела от вас… чтобы вы… Понимаете, если удастся отыскать убийцу, вы… вы могли бы?
– Аманда, не беспокойтесь об этом.
Всхлипнула яростно в трубку.
– Зовите меня Мэнди.
После я сидел в ватной тишине, пустой, будто дырявая покрышка. Ёш вашу мать, и что мне теперь делать? Выуживать у Баарса компромат на «третьих»? Выяснить насчет байкеров, приятелей Нилла, и, возможно, нанести им визит? Обойти жилые дома в окрестностях «Нашрона», проверить, не видел ли кто чего подозрительного? Пойти в полицию спросить, как дела у Нолена, представиться его заместителю Гамильтону и ударно начать неизбежное задолизание?
Но пошел я в «Случайную встречу», побежал вприпрыжку через дорогу за припрятанной в туалете травкой. Возвращаясь, чуть не попал под «лексус» – и где люди берут деньги на таких чудовищ? Сел к захламленному столику, свернул козью ножку, глядя в телевизор. Мне нужна была перспектива, широкофокусные психоделические линзы. Потискал кнопки – и вот оно, дерьмо во всей красе, неизбежное, как налоги.
«Мертвая Дженнифер» не просто попала в ящик, она сделалась темой для Си‑эн‑эн. У меня челюсть отвисла. Ничего себе, с какой скоростью покатилось! Это уж слишком, в особенности для хронического травокура вроде меня.

Соледад, у меня для вас новость – интересная новость. Расследуя кровавое ритуальное убийство, пенсильванский офицер полиции случайным выстрелом убивает бездомного бродягу. Будьте уверены: вскоре мы расскажем во всех подробностях эту трагическую и поразительную историю…

Вот же угораздило недотепу Нолена! Люди постоянно ошибаются, оценивая поведение других. Во‑первых, ставят себя на их место, представляют, что бы они сделали. Поразительное самомнение. Люди смотрят на мир через замочную скважину, не понимают, не видят и не могут, но считают, будто учли всё и вся. Во‑вторых, думают, будто действительно сделали бы то, что рисуют в своем воображении. Грустная правда жизни: наши дела и представления о них перекрываются до крайности мало. Мы предпочитаем жить в блаженном неведении, закрываем глаза, всячески избегаем неприятных воспоминаний и продолжаем тешиться самообманом. Мы не просто меряем других собой – мы используем для этого наши идеальные представления о себе, нашу сладкую самоутешительную фантазию.
Вы и меня так меряете.
– М‑да. В общем, Нолен вышел в тираж. Единственное, что я и Молли можем для него сделать, – это составить компанию по пути в дерьмо. Раньше или позже Молли это поймет. И простит меня…
Думаю, случится это не позже восьми вечера. И вот передо мной главная проблема современности: найдется ли у нее минутка дать мне разочек или нет?

Травкой меня проняло крепче обычного. Сам напросился – пиво взял холодное как лед. Си‑эн‑эн каждые полчаса давал новости о Раддике, показывал фото Дженнифер с ее странички в «Facebook». Само собой, те, на которых она выглядела в особенности красивой и соблазнительной. Забавно, как сиэнэнщики скручивают первосортный репортаж из горсти доступных фактов. По всякому поводу и без повода вбивают в сознание: «молодая», «красивая», «отсеченные пальцы», «секта». Любопытно, у них в инструкции так прописано или гонят по вдохновению?
Профессионализм профессионализмом, а из пустоты много лапши не вытянешь. Повторение быстро надоедает. Я попытался вздрочнуть на плоскогрудую блондинку‑ведущую. Кажется, ее звали Линда. Не получилось. Тогда выключил ящик, прямо в одежде растянулся на кровати и закрыл глаза.
Память немедленно выплеснула пикник на церковном дворе. Будто ждала минуты покоя, в засаде сидела.
– Апостол! – воскликнул преподобный. – Мне нравится это имя!
– Мои папа с мамой были нудистами, – пояснил я, вызвав общий смех, хотя я и не шутил.
Я лежал, а разум мой описывал круги, будто стервятник над прерией. Обычно память тянут за собой подозрения, осознанные или подспудные, когда я расслабляюсь и позволяю мыслям бродить самим по себе. Но иногда ярость и накал эмоций, отпечатавшиеся в памяти, заставляют воспоминания болтаться на поверхности. Чем громче крик, тем дольше эхо.
Я лежал, глядя на тонкую паутинку по углам, и слышал безумный рэп преподобного Нилла, видел его багровеющее лицо, глаза, похожие на клыкастую пасть. Бог ненавидит – а значит, ненавидеть угодно Богу.
– Вы что, преподобный, совсем съехали? Мать вашу, вы серьезно? Вас же дети слушают! Вы хуже педофила!
Молли из тех, кто не умеет и не считает нужным скрывать чувства за нейтрально‑вежливой гримаской. У нее на лице все написано прямо и просто.
– Педофил? Совсем съехал? – процедил преподобный. – Ты знаешь, что бывает, когда Бог, когда сам Господь Всемогущий приходит в твой разум? Думаешь, можно остаться в здравом уме? Читай Библию, сука! Читай! Каждый сосуд Божий хрупок и недолговечен. Каждый!!!
– Некоторые и так уже потеряли представление о здравом смысле.
– Мисс, а вы забыли о вежливости! Но Господь Милосердный умеет наставить заблудших!

Надвигающаяся громада Джонни Мальчика‑с‑пальчика. Мгновения насилия. И лица из толпы, лица добрых овечек Церкви Третьего Воскресения – я вижу их, сгрудившихся в углах моей памяти.
Прикрыл глаза пальцами, пытаясь сосредоточиться. Напомнил себе: пусть у Нилла взгляд как у Чарльза Мэнсона, преподобный слишком уж завяз в жизни, слишком хочет власти, чтобы покушаться на Дженнифер. Наверняка его подставили…
И тут я увидел – вернее, вспомнил, как видел, а это очень по‑другому – карающий кулак преподобного, Джонни и двух типов, похожих на законченных наркоманов, совещающихся за дрянным потертым столом для пикников.
Долгая занудная беседа: то смотрят друг другу в глаза, то отворачиваются, скучают, в стол уставившись.
– Ну да, понятно, – читаю по губам Джонни.
– Это уже слишком, – говорит старший наркот.
Младший изображает бокс, демонстрирует подбитый глаз.
Приглушенный смешок, взгляды искоса – не смотрят ли? Перекидываются парой неразличимых слов.
Младший наркот смотрит на Джонни вопросительно. Тот улыбается, и я читаю по губам: «Она умерла». Пожимает плечами, сплевывает. А старший наркот глядит на меня и ухмыляется.
И тут словно замкнуло. Я сел, моргая. У меня временами будто срабатывает предохранительный контур в мозгу. Воспоминания набирают силу, концентрируются, норовят вторгнуться в реальность – я и понять иногда не могу, вспоминаю или сплю, видя кошмары. Тогда контур реагирует на перегрузку и отключает память.
Если моя ползущая от облома к облому карьера и научила чему‑нибудь, так это пониманию редкостного однообразия человеческой гнуси. Я уже писал: люди склонны повторяться. Я не к тому, что каждый убийца – серийный, реализовавшийся или нет. Просто истории, таящиеся за убийствами и убийцами, похожи. Как думаете, с чего копы и судьи так озабочены предыдущими судимостями и рецидивами? Если уж человек решил для себя однажды: имею право укокошить кого‑нибудь или обокрасть, – может пойти на преступление снова. И очень часто делает это. То же самое душевное движение, те же последствия.
Так что присутствие бывших зэков под рукой у преподобного прямо‑таки вопиет. Я сам сидел и знаю, насколько изощренно и страшно воюют за власть тюремные банды. И как окровавленные заточки кочуют из камеры в камеру, пока не окажутся именно там, где их должны обнаружить при шмоне.
Убить одного врага и послать другого в карцер или под вышку – две пташки с одной заточки.
Возможно, убийство Дженнифер – лишь средство? Месть загнанных и недовольных овец рехнувшемуся пастырю? Альберт же говорил: эти расистские секты с радостью палят друг по дружке.
Я копался в памяти, наблюдал с разных сторон, искал логичные объяснения. Наконец всплыл обрывок из проповеди: «Разве позволено выпускать пса, дабы бродил, безнадзорный, по улицам?»
Аж смешно стало: до чего ж убогий, доморощенный расизм!
Выкурил еще самокрутку.
И на боковую.

Образцовый летний вечер выдался: темень легла на город, очертила огненные силуэты домов, расцветившись всеми оттенками черноты – от фиолетового до густой, беспросветной сажи. Простившая меня Молли еще не думала являться, и я решил съездить в полицию: вдруг Нолена еще не отстранили от дел и я уговорю его показать досье на преподобного Нилла? Но как только завернул на Кертис‑стрит, понял: дело швах. Все подходы к полицейскому участку перекрыли фургоны телевизионщиков, такие гламурные в закатном свете, с эмблемами на боках, с тарелками спутниковых антенн на крышах.
Нечисто дело. Я поехал медленнее, а паранойя во мне взыграла не на шутку. Тем, кто с телелюдьми не встречался, и представить трудно, насколько этот кукольный народец могуществен. Их будто софитами подсвечивают, куда бы они ни шли. Они кажутся ярче и чище, чем простые смертные.
Кроме того, во мне плясала и пела ганжа.
Толпа смехотворно элегантных людей собралась у подиума – входа в полицейский участок. Софиты выливали потоки света, делая контуры безжалостно резкими, а тени – черными как смоль. Я тихонько проехал мимо, надеясь привлечь не слишком много внимания тарахтеньем старого дизеля. Припарковался нелегально, решив учинить бунт, если выпишут штраф за стоянку.
Было душно – аж захотелось купить ящик пива и устроить вечеринку. В детстве мы играли в пинг‑понг во дворе в такие ночи.
В толпу телечудищ я затесался без проблем, никем не замеченный и никому не интересный. Пахло туалетным освежителем, будто в уборной «Макдоналдса». От всех и каждого. Думаю, они привыкли к вертящимся под ногами голодранцам вроде меня, неудачникам из интернет‑изданий. Спектакль уже начался: тип, выглядящий так, будто родился в костюме, вещал в камеры. Нолен стоял в шаге за его спиной.
– …повторяю: у жертвы найдено огнестрельное оружие. Конечно, расследование лишь в предварительной стадии, но я уверен: факты подтвердят предложенную главой полиции Раддика Калебом Ноленом версию событий. Вскоре он сможет возвратиться к исполнению своих обязанностей, как вам уже известно, чрезвычайно важных.
Огнестрельное оружие, надо же. Умница Калеб.
Нолен казался ненатурально спокойным. Уж не знаю, какой химии наелся. Но как только меня увидел – а меня сложно не заметить даже в толпе телевизионщиков, – химзащита дала сбой и наружу полез удерживаемый таблетками страх.
Я пожал плечами, подмигнул. Надеюсь, он уразумел: все в порядке. И даже лучше: теперь уж дружба с Ноленом расцветет пышным цветом. Я почти убедил себя, что сам такое и планировал, вовремя убравшись и позволив ему подкинуть улику. Конечно, экспертиза может все испортить, но эксперты имеют склонность делать то, чего от них хотят копы и сценаристы.
А с Молли возможны проблемы. Она ведь – не я. Она верит в справедливость.
Интересно, почему ее здесь нет?

Ее машина стояла у мотеля. Ага, девушка отдыхает. По краям занавешенного окна пробивался неяркий свет. Я пошел, куда ноги несут, и вот стою, смотрю на число 17 на дверях ее комнаты.
Лапки поднимаем, так, мистер Мэннинг? Безоговорочно капитулируем перед образом нежной Моллиной задницы, похожей на сердечко. Травка иногда заводит донельзя. План действий: сперва извиниться, потом рассказать про чудесное спасение Нолена – ведь это наша заслуга: мы позволили ему выйти сухим из воды, вовремя убравшись.
Насчет бродяги будет спор, как пить дать. Сиэнэнщики уверяют, что звали его Алекс Радулов.
Достоин ли бомж правосудия? Несомненно. Уж кто‑кто, а я обеими руками «за». Сам одной ногой в канаве стоял, и очень долго. И приятелей, предпочитающих канавы и травку, у меня порядком.
Скажу прямо: бывает, конечно, несправедливость, но случается и банальное невезение. Может, вы привыкли красить мир в черное и белое и считаете: раз преступил закон – значит, должен сидеть. Но как тогда с дочерью Нолена? С ее уроками плавания? С теплотой и богатством ее жизни? Зачем иссушать ее, зачем отравлять, забрав у девочки отца? Предлагаете сказать ребенку: «Не повезло тебе, малышка, ты в дерьме»?
Или стоит помахать ручкой Алексу Радулову? Эдакий прощальный пинок от человечества, уже его изгнавшего?
Я не знаю ответа. Но мне нравится и шеф полиции Нолен, и то, что он может для меня сделать. Сам Нолен даже больше. Вот и получается: для себя я ответ дал. Ошибаться в ноленовскую сторону куда приятнее.
Ваше моральное чувство оскорблено? Тогда спросите себя: зачем человечеству судьи и независимые эксперты? Люди склонны считать вернейшим выгоднейшее. По сути, я сейчас сознательно сделал то, что вы всю жизнь делаете неосознанно: поверил в высшую справедливость прикрытия своей задницы. Вы, случаем, не перезаложили дом, чтобы купить новый внедорожник? Перезаложили? И конечно, у вас на то куча веских причин…
В общем, не так уж это и плохо. Ганди был строго принципиальным человеком, но и Гитлер тоже.
В общем, я разработал идеологический тыл для наступления на Моллину попку. Заготовил панегирик двуличию.
Как бы она к этому отнеслась – не знаю. Конечно, ее возмутила бы моя низость: как я такое мог подумать?! В отличие от мужчин, женщин всегда удивляет многообразная подлость жизни. Сколько бы раз какой‑нибудь конторский негодник ни портил им настроение, они всегда обижаются и удивляются.
Я постучал. Дверь легко раскрылась – будто Молли ждала и оставила ее полуприкрытой.
Но ждала меня в комнате лишь лужица крови.

Я уж и забыл, что такое настоящий страх. И не само чувство, а скорее то, как оно обваливается, мгновенно заполняя каждую клетку тела. Вот же дерьмо!
На столе – включенный ноутбук. У кровати тускло светит лампа. На подушке – сложенный лист бумаги, на нем накорябано: «АПОСТОЛУ». Сел на кровать: матрас такой же жесткий, как и у меня. Дрожащими пальцами ухватил листок, развернул.

Сборочный цех завода «Гидродайн»
НИКАКИХ КОПОВ!

Я уронил листок на пол, взглянул на ладони, на пальцы. Руки – чудесные устройства. Приставь один большой палец к другому – вот тебе отличный хват, чтобы сворачивать шеи.
Осмотрелся, запоминая, запечатлевая: пусть все нужное будет со мной, в голове.
В комнате пахло нацистской сволочью.
Я поехал через центр города, мимо темных офисов, пустых тротуаров, заплеванных разноцветными комочками жвачки. Свет фонарей плескал в лобовое стекло. Тени водянисто колыхались за окнами. Мертвенно, чуждо блестели панели и циферблаты, и мой старый «фольксваген» казался чужеродным – будто я залез в мягкое чрево огромного жука.
Раддик. Столица ржавчины. Да, бля. Был бы город нормальным, наверное, все нынешнее дерьмо подернулось бы романтическим флером. Зловещие заброшенные переулки. Таинственный убийца. Бродяги загадочные. Я бы, наверное, смотрел снисходительнее на грязь и нищету. Эдак философски. В большом городе многие заслуживают пули в череп. Толпы людей щедро выплескивают наружу свою гнусь.
Но Раддик – город маленький. Никакой анонимности, никаких дистанций и флера, чтобы сгладить острые углы, заглушить крики музыкой. Всё отдельно, у всего свое имя.
Тут воробей не пролетит незамеченным. И мертвые кричат громче живых.
За небольшой асфальтированной стоянкой сиял неоном «Квик‑Пик». Припарковался рядом с машиной, подмеченной, еще когда мы с Молли ходили по окрестным домам. Подождал, пока уберутся восвояси посетители. А затем с треском захлопнул дверцу «фольксвагена», вдохнул глубоко маслянистый летний запах прогретых солнцем кирпичных стен. На мгновение Раддик показался мегаполисом.
Мои ботинки беззвучно ступали по упругому асфальту. Подошел к стеклянной двери, толкнул, ступил в глянцевую белизну нутра, миновал пластиковое разноцветье. Сунул руку за спину, вынул кольт, поднял.
Тим глядел круглыми от ужаса глазами.
– Это называется пистолет, – сообщил я ему.

Дорожка двенадцатая
В ЦЕХАХ

Иногда я вижу себя через прицел снайперской винтовки. Риски прицела делят меня на четверти, ведут. Щелк – поймали посреди стоянки, в зале бакалейной лавки, в фойе мотеля. А я и не подозреваю. Смотрю куда угодно, но не в сторону поймавших меня линз.
Иду – беззвучный, неслышный.

Тим из кожи вон лезет, чтобы мне помочь. Приятелей сдает бегом и вприпрыжку.
Я не ошибся насчет Нилла: он в самом деле потихоньку затягивает паству в круговую поруку, лелеет чувство безнаказанности, принадлежности к группе – фальшивое ощущение бандитского братства. Тиму приказали встретиться с прочей шоблой у сборочного цеха завода «Гидродайн» после закрытия «Квик‑Пика». Сменить часового, если я не явлюсь вовремя. Богоугодные дела круглые сутки.
Я сказал: именно этого от него и ожидаю.
До закрытия оставалось сорок минут. По воскресеньям «Квик‑Пик» заканчивал рано.
На парковку заехала машина, и я, забрав Тимов мобильник, зашел в торговый зал. Провел время, листая мужские журналы – «Максим» с «FHM», затем взялся и за нормальную порнуху.
Когда Тим закрыл кассу, я еще разглядывал женские промежности.
Тимова «хонда‑цивик» оказалась тремя годами старше моего «фолька». Но я все равно слегка устыдился: надо же, езжу на колымаге из той же категории, что и едва окончивший среднюю школу прыщавый расист. И снова подумалось с сожалением про беднягу Радулова.
Неловкость я преодолел, красочно и подробно расписав Тиму, что случалось с некстати вставшими на моем пути. Поведал о паре баасистов, захотевших среди пустыни моей шкуры и лишившихся своих. Про не слишком чистоплотного торговца кокой, найденного повешенным в своей квартире. Про наемного убийцу‑мафиози, тело которого собирали по частям в трех разных округах.
– Ты им помашешь приветливо, поздороваешься, хоть бы ты в штаны при этом гадил со страха, понял? – увещал я Тима. – Улыбаться будешь мило. И сделаешь все, что я скажу.
Протянул руку, ущипнул сопляка за глотку.
– Датчи, мальчик мой, если не сделаешь все как надо, если рыпнешься – подохнешь в корчах, в грязи и соплях. Уяснил, Датчи?
Он закивал, пробормотал что‑то сквозь всхлипы.
Кажется, понял.

Тим выехал на шоссе номер 3, ведущее к Усадьбе, затем свернул на немощеную подъездную дорогу. Маленькая «хонда» тряслась на колдобинах, оставшихся от высохших луж. Бампер и днище скребла сорная трава. Тим сидел оцепенело, глядя на прыгающее пятно света перед собой. Фары высвечивали кочки с сухой травой, следы шин в пыли.
Распахнутые настежь ворота из проволочной сетки. Въезжаем, движемся вниз по склону. По бокам – сплошь кусты. Из темноты выныривает стена из гофрированной жести, ржавая, страшная, глухая. Тим притормаживает, я замечаю две машины – открытый пикап и легковушку. Останавливаемся рядом. К нам идет человек с фонариком.
– Оставайся в машине, пока не подойдет! – рявкаю я, наставив дуло Тиму в лицо. – Мотор не глуши!
Выскальзываю в ночь. Теперь различаю окружающее: территория «Гидродайна» на пологом склоне, вдалеке – лес. Со стороны прочих индустриальных развалин цеха не видно, стоит на отшибе. Потому, наверное, и предпочли его «третьи» прочим заброшенным монстрам.

Тим поставил машину слева от пикапа и легковой. Выскочить перед «хондой» я не мог из‑за фар, а тип с фонарем подходил как раз сзади. Осталось только спрятаться в низких кустах, молясь, чтобы не осветили случайно. Лег за кочку, выглянул.
– Датчи, э‑эй, старина! – воззвал подходящий, шаркая ногами в пыли.
Тип – старший из парочки, болтавшей за столом на церковном барбекю. Тощий, как хронический наркот. Подстриженная борода окаймляет грубое угловатое лицо. Седые волосы сосульками падают на плечи. Эдакий Джордж Карлин, не рассчитавший с голодовкой.
Про себя я обозвал его Дятлом.
Фонарик в его руках мотнулся лениво туда‑сюда. На меня не попал.
– Э‑эй, Датчи, все в порядке? – спросил, обходя «хонду». – Не забыл привезти мне пачку «Кэмела»?
Нагнулся, заглянул в машину.
– Опять забыл…
Шорох он услышал, но сделать ничего не успел – только обернулся и охнул удивленно. Мой удар пришелся под левую бровь. Он шлепнулся наземь, чуть согнувшись в пояснице, будто свернутый ковер.
Я поднял фонарь, посветил на Тима. Тот вцепился в руль, лицо мертвенно‑бледное – как бы инфаркт мальчишку не хватил. Квикпиковская табличка с именем белела в сумраке.
– Тим, езжай домой, – посоветовал я. – Это не для тебя. Ты не создан для ненависти.
В свете фонаря слезы переливаются и поблескивают, будто горный хрусталь. Кажутся драгоценностью, пока не присмотришься.
– Понял?
– Д‑да, – выдавил, сглотнув.
– Тогда езжай! Убирайся отсюда к чертовой матери.

Мы любим мелкие неожиданности – неопасные, прирученные. Пушистые и приятные, как наши домашние звери. Но это не меняет того факта, что неожиданность, как и наши любимцы, – хищник. Потому мы всячески стараемся изгнать ее из нашей жизни.
На самом‑то деле жизнь – сплошная неожиданность, которую мы привыкли не замечать. Вы уверены, что через секунду сердце ваше сократится так же, как и сейчас? Не остановится, а продолжит привычный ритм?
Секрет успеха в бою – подловить врага как раз на привычке не замечать обыденную неожиданность. Использовать его повадки, стереотипы восприятия.
Потому я не стал учинять спецназовские трюки вроде перебежек от тени к тени, кувырков и прочей акробатики. Не мудрствуя лукаво, побрел к цеху, затем вдоль стены, лениво помахивая фонарем, подволакивая ноги, шаркая в пыли и цепляясь за траву – как Дятел. Непроизвольно посматривал вверх – привычка военных времен. Мы тогда боялись крыш. Вошедшее в кровь и память на войне никогда уже не отпускает.
Звезды смотрели холодно и колюче.
Второго из парочки я обозначил как Дюбель. Он торчал у двери, подпирая стену, – едва различимый в сумраке силуэт. Курил, глубоко затягиваясь, потом опускал сигарету, выдыхал долго. Огонек описывал дуги в темноте: вверх, задержался, вниз, к бедру, и снова наверх. Наш Дюбель то ли скучает, то ли перепуган до смерти.
Я поднял фонарь высоко – попробуй‑ка, разгляди меня, рокер Дюбель, тощий, под стать дружку Дятлу, но куда свирепее на вид. Гламурно злобный, вроде Сида Вишеса.
– Куда Датчи подевался? – изрек Дюбель, повернувшись наконец ко мне. – Он че, сигареты твои забыл?
Я посветил ему в лицо. Он выругался, кулаком погрозил даже. За шаг до него я швырнул фонарь и пнул по яйцам. Он согнулся вдвое, и я заехал с маху в висок. Упав, Дюбель забился в конвульсиях. Я подумал: уже не встанет.
В старые добрые времена наци были покрепче.
Похоже, Дюбель с Дятлом отправились в гости к папе Адольфу. А я решил наконец вытащить пушку. Встал у двери, вслушиваясь. Дребезжащее эхо доносило мужской голос. Преподобный Нилл.
У меня снова скрутило кишки – то ли адреналин, то ли реакция на заводские развалины.
Шагнул за растрескавшийся бетонный порожек. Замер, вслушиваясь, внюхиваясь изо всех сил. Пахло пылью и фирменным мэннинговским – дерьмом с жареной картошкой. Постепенно глаза приспособились к скудному освещению, из сумрака выплыли усеянный мусором пол, сводчатые стены – как в пещере. Из‑за угла сочился тусклый свет. Послышался смешок – слабый, растворившийся в огромном пространстве.
Я стоял в чем‑то похожем на хозяйственную пристройку, заваленную непонятным хламом. Думаете, сейчас можно зайти на заброшенную фабрику и сразу сказать, что она производила? Как бы не так. В нынешнем мире все запуталось до невозможности. Нетренированный глаз видит лишь хаос. Думаю, развалины «Гидродайна» для меня и днем были бы не меньшей загадкой, чем ночью.
Справа обвалились с грохотом полки. Чудно, вот мы и просигналили на весь божий свет: Апостол Мэннинг на подходе. Что тут еще в темноте торчит? Ни зги же не видно.
Выставив руку перед собой, двигаюсь осторожно влево. У стены – рельсовые направляющие для тележек, вроде тех, на каких подвозят покупки из супермаркета к машинам клиентов. Крадусь вдоль них к тусклому свету. Дышу ровно, ступаю мягко, звуков лишних не произвожу – за исключением тонкого, щенячьего посвиста пониже талии. Второй пук пошел.
И вот голос слышится четче.
– И что ты, сука, теперь мне скажешь? Будешь мораль читать? Ну как, сейчас в твоей сучьей голове много осталось здравого смысла?
Злобный, торжествующий смешок. Нилл, никаких сомнений. Но завелся‑то как, аж дыханье сперло.
Темноту разодрал женский визг, полный боли и страха.
Молли…
Хотелось бы написать: я все холодно и здраво рассчитал, как полагается профессионалу, и двинулся вперед. Но на самом деле я просто рванул сломя голову. Только чудом ни во что не врезался, ничего не свалил. Различал я в темноте лишь тусклый блеск направляющих для тележек. Мчался сквозь темень, позабыв про все невидимые преграды, ожидающие на пути.
Подбежав к углу, остановился. Уже рассвело – я различал пистолет у себя в руке. Я отчего‑то всегда чувствую себя лучше, когда могу видеть свою пушку. По мне, орудие смерти должно быть весомым и зримым. Пару секунд глаза приспосабливались к увиденному. Затем выдали: за углом – нечто вроде погрузочно‑разгрузочных платформ с решетчатым полом, пандусы к ним, под платформами навален какой‑то хлам. На одной из них стоит керосиновая лампа, тусклая и слабая, от решетки падает на мусор чешуйчатая тень. Лампа негромко шипит, отчего тишина еще страшней. За зыбким коконом света – сумрак, заполненный потрохами очередной жертвы неисповедимых экономических сил.
И я вижу Молли, связанную, рот ее заклеен липкой лентой. Молли стоит на коленях, такая светлая, чистая среди немыслимой грязи.
А перед нею – он, голый по пояс, на коже, покрытой бисеринками пота, – сплетение нелепых картинок из комиксов. Преподобный Нилл собственный персоной, демагог постиндустриальной эры. Наверное, моя давняя подружка Бренда, будучи социологом по профессии, вспомнила бы подходящий набор клише из умных книжек. Объяснила бы, представила психопаразитом, питающимся злобой и жизненным недовольством класса отупевших рабов сферы обслуживания. Сказала бы, что недовольство это – неизбежный результат. Мол, в экономике нельзя все время гнаться только за мертвыми числами, о людях думать надо.
И тут я в самом деле подумал о людях. А где ж наш приятель Джонни Мальчик‑с‑пальчик?
Глянул туда, сюда. Опа – вон беспризорный дробовик, прислоненный к стопке деревянных поддонов.
За спиной зашуршало.
Я кинулся наземь – мгновенная реакция окопного солдата на шум летящего сверху. Но бейсбольная бита все‑таки зацепила затылок. Больно! И тряхнуло так, что мой кольт улетел в темноту. А я грохнулся лицом вниз, в хлам, на мешок с чем‑то податливым, но плотным вроде цемента. Левую ладонь разодрал о торчащий гвоздь, но поначалу даже и не заметил. Перекатился на спину – как раз, чтобы словить удар по голеням. Ёш вашу мать, больно как! Но все же лучше, чем в лицо.
Надо мною высился Джонни Мальчик‑с‑пальчик, расчерченный светом на клеточки. Титан в поисках мести.
Видимо, он отошел по нужде, оставив дробовик, – потому, собственно, и был еще жив. Теперь, когда я лежал на спине, подставляя ноги под удары, надо было ему прыгнуть за оружием. Он бы успел раньше и выиграл. Но беда в том, что он уже считал: дело в шляпе. Бита у него, я корчусь на полу. К тому же после унижения на пикнике ему хотелось самоутвердиться. Быстрейший способ сохранить свое лицо – изуродовать чье‑то чужое.
Потому он бросился на меня, размахивая битой. Зубы стиснул, глаза кровью налились – оживший кошмар про викингов и берсеркеров. Я полз, стараясь увернуться, подставляя ноги под удары, шарил вокруг в темноте, надеясь нащупать пистолет.
Знаете, у меня прочная душевная связь с отлаженным, надежным кольтом военной модели. Моя рука, судорожно скребущая бетон, ощутила‑таки его прохладу. Здравствуй, дружок!
Бам‑бам‑бам!
Все три – в лицо Мальчику‑с‑пальчику. Он зашатался, задергался – его здоровенная туша не сразу смирилась с тем, что мертва. Затем шлепнулся навзничь, разбрызгав кровь по пыли.
Готов.
Мертвый Джонни походил на пьянчугу, пожелавшего долизать разлитый по полу коктейль с томатным соком и устрицами.
– Джонни? – позвал Нилл прямо надо мной. – Где ты, брат?
Он глядел из света в темноту, и для него наша с Джонни свара казалась невнятной крысиной возней.
– Он подавился тремя пулями, – ответил я, сжимая оживший кольт.
Потирая затылок, я неторопливо выбрался из‑под платформы туда, где преподобному был бы виден направленный на него револьвер. Нилл тут же прижал Молли к себе, загородился ею. А она выглядела что надо, сладкая моя девочка: рот заклеен, руки связаны за спиной, потная, как банка холодного пива перед грозой, из одежды только короткая маечка да шорты. Словно явилась из пошловатых детективных комиксов, которые я обожал в детстве.
А вот преподобный выглядел так, словно был на пределе. Я понял: он из тех выродков, чьи мозги работают только на двух передачах. Пока давят не слишком, он – монстр, супермен и мачо с большой буквы. Когда передавишь немного, все кончается: субъект обмяк и пустил слюни.
Дрожа и задыхаясь, выкаркал хрипло:
– Кто тебя н‑нанял? Лейтон? Мексиканцы? Ты н‑на кого работаешь?
– На Джонатана и Аманду Бонжур.
Приступ сумасшедшего смеха – будто через наждак в иссохшем горле.
– А я‑то думал, здесь только я всем мозги компостирую! Слушай, парень, кончай ломаться! Уж я‑то знаю.
Ага, вот оно в чем дело! Вот он, закон неожиданных последствий во всей своей тошнотворной красе. Сверкающая ослепительная истина, масляный рашпиль в заднице. И теперь мне расхлебывать. Как обычно.
– Ну и херня! – Я аж скривился от омерзения.
На пикнике я решил пойти ва‑банк – спровоцировать свихнувшегося пастора на ответную агрессию, чтобы он сам себя подставил. Спровоцировал, это уж точно. Только его, похоже, и без меня подставили.
– Ты же все время копаешь под нас! – завопил преподобный. – Я знаю, ты со слюнтяем Ноленом был на «Нашроне». Он – твоя шестерка!
– Это как?
Нилл визжал, хохотал и глумился.
– Ты меня совсем за придурка держишь? Если не ты всю эту дрянь устроил, то кто же?
– Меня Бонжуры и наняли, чтобы выяснить.
– Херня это! Херня! Бред!
Тут я малость призадумался. Люди до судорог ненавидят тех, кому сделали подлость. Но едва ли меньше ненавидят и тех, кто стал свидетелем их слабости и бессилия. Нилл наверняка не исключение: уж в нем‑то человечьего дерьма намешано выше крыши. Осторожней, мистер Мэннинг, обдумайте каждый шаг.
– Слушай, преподобный, – сказал я, сладко улыбаясь. – Мы можем разрулить наше дело тремя способами. Первый: ты стреляешь в Молли, я – в тебя. В такое место, чтобы ты умирал как можно дольше. А пока ты будешь подыхать, я с тобой позабавлюсь вволю, и визжать ты будешь хуже последнего негра. Способ второй: я просто стреляю в тебя. Постараюсь попасть в рот и вышибить мозги, чтобы ты не успел в Молли выстрелить. Способ третий: ты бросаешь пушку, и мы с Молли спокойно уходим.
– Да ну?! – завизжал‑то как, аж эхо от жести пошло, заметалось под потолком. – С чего мне тебе верить?
Наш преподобный – мелкий трус, приучившийся брать на горло. Жалкий истерик. Шпана.
– Верить или нет – дело твое. – Я пожал плечами. – Я закоренелый травокур. Слишком ленивый, чтобы могилы копать. И ненавижу разбираться с полицией из‑за трупов. Боюсь, они зароют меня по уши. И травку найдут.
Все правда, от начала до конца.
– З‑закоренелый травокур?! И поэтому я обязан тебе верить?
Надо сказать, пока мы любезно общались, мой кольт смотрел Ниллу в лицо, а его ствол – в щеку Молли. Я изрядную часть жизни провел с оружием в руках, и меня всегда удивляло, как люди умудряются о нем забывать. Пистолет – эффективный, точный инструмент для прекращения мозговой активности высших млекопитающих. Грозя, болтая или попросту убивая время, мы почему‑то забываем об этом простом факте – трясем стволами, будто гребаными джойстиками. До очередного трах‑бах, конечно.
Кстати, с чего это я так уверен, что все приспешники Нилла – уже трупы?
– Слушай, преподобный, – сказал я, прибавив нетерпения в голосе. – Если пороть горячку не станешь, разойдемся по‑хорошему. Баш на баш, и забыли. Мне не придется тянуть срок за твоих дохлых корешей, тебе – отвечать за Молли. Мы уходим, ты хоронишь своих дружков, говоришь пастве: уехали они, телевизионщики их спугнули или что‑нибудь в этом роде. Иногда люди уезжают. И никогда не возвращаются.
В особенности наркоманы. За ними трудно уследить. Но это говорить нужды не было – Нилл сам себе все сказал. Уже полные штаны напустил, сявка.
– Нилл, секунды тикают, – вежливо напомнил я ему.
Я всегда доверительно и нежно общаюсь с теми, кому хочу вышибить мозги.
– Знаешь, мне пушка руку жмет.
Повисла нехорошая тишина.
Да уж, случается в жизни всякое дерьмо. Вы трудитесь, растите в поте лица свое «я», укрепляетесь в сознании собственной значимости, самоценности, втирая согражданам про Иисуса или катая тележки от супермаркета к машине. А потом встречаете меня. Нужно хоть раз встретить того, кто и ломаного гроша за вашу шкуру не даст, кто готов ее продырявить за здорово живешь, – тогда поймете, насколько она вам дорога.
Нилл не просто дорожил своей шкурой – молился на нее. Испепеляя меня безумными зенками, уставил револьвер в потолок, шагнул прочь от Молли. Совру, если скажу, что мне не захотелось шлепнуть его в этот самый момент – и за глупость, и за гадость, учиненную с Молли. Не сомневаюсь, преподобный быстро найдет бальзам на раны. Придумает сказку о происшедшем этой ночью, убедит себя: все случилось как надо, всех похоронил в тайных местах и ничто наружу не вылезет. Но в тот момент он открылся полностью: тупой мерзавец во всей своей убогости, всего‑то за душой белая шкура и ненависть.
Молли тихо опустилась на колени.

Мы оставили Нилла, потного и голого по пояс, наедине с лампой и трупами. Пока ковыляли назад, спотыкаясь, Молли цеплялась за меня как детеныш за маму. И не плакала. За нашими спинами Нилл вдруг начал клекотать безумно… нет – выплевывать чьи‑то вызубренные слова на гортанном немецком, которого – я уверен – не понимал. Я помнил их из передачи по «Дискавери»: речь Гитлера в Нюрнберге. Эхо металось под потолком, жестяной дребезг вместо слитного рева миллионов. Бедняга «Гидродайн», невольно вторящий фюреру. Изготовитель позабытой чепухи.
Когда мы вышли в ночь, преподобный еще вопил. Машины у нас не было: пришлось идти пешком по разбитой подъездной дороге в сторону шоссе номер 3. На полпути у меня подогнулись ноги. Я ткнулся коленями в траву.
Память захлестнула с головой.
Одно к одному, кровь зовет кровь. Той ночью я убил троих. Это скверно. В своей жизни я еще многих убил, и в водовороте растревоженной памяти я убивал их всех опять в один и тот же миг, снова и снова.
Бля…
Сквозь муть приплыл голос Молли:
– Апостол? Ты плачешь? Апостол, все хорошо! Со мной все хорошо!
Она не поняла.
Трудно носить в голове бойню.

Когда добрались до шоссе, я вызвал такси, и мы потопали ему навстречу. Подумалось: «мертвая Дженнифер» вот так же шла. Но на фоне последних впечатлений мысль заглохла, ничего за собой не потянув. Таксист, местный жирный увалень, ничего не сказал – но заметил уж точно. Было что замечать – к примеру, порез на лбу Молли. Но я не тревожился. Таксисты не болтливы. Слишком обломаны жизнью, чтоб трепаться направо и налево. Почти как я.
Ссориться начали только в мотеле. Когда я вышел из себя, сказал: «Слушай, Молли, тебе очень хочется запихать меня в тюрягу лет на пятнадцать – двадцать?»
Надо сказать, инстинкт самосохранения у меня очень развит. И не слишком гуманен. У меня таки родилась пара черных мыслишек, пока наблюдал, как мораль Молли борется с моим будущим.
– Но ведь преподобный…
– Никому. Ничего. Плохого. Не сделал. Поняла?
– Но…
– Твой здравый смысл говорит: я тебе жизнь спас – значит, я хороший. Но властям глубоко наплевать, отчего я замочил троих подонков. Для них главное: это я их шлепнул. Для них я – убийца. Почему? Потому что я нарушил привилегию государства на убийство граждан.
Возвращение к основам, так сказать. Во взгляде Молли удивление смешалось с отвращением. Страх наконец ее догнал – и слезы полились ручьем.
– Апостол, да что с тобой? Как можно быть таким… таким циничным?
С пореза на ее лбу полилась кровь.
– Малышка, при хорошей памяти оно само собой получается, – утешил я ее, вытирая кровь салфеткой. – Нам бы к доктору сейчас.

Как оказалось, ближайшая больница – в Иннисе, в сорока пяти минутах езды от Раддика. Поехали мы на «гольфе», потому что Моллина страховка, дескать, мою манеру ездить не покроет. Так и сказала: «Страховка не покроет». С ума сойти.
Я поехал кружным путем, остановился на подходящем мосту и швырнул кольт в реку. Чудесно. Просто чудесно.
Когда снова залез в «фольк», Молли осведомилась:
– Отчего ты ездишь на этом куске дерьма?
– Детка, я неудачник, – фыркнул я в ответ. – Несчастный задроченный неудачник.
Не люблю, когда мой «фольк» обижают.
Чтобы отвлечься, начал трепаться про расследование – так муж и жена, друг друга уже не переносящие, по‑прежнему с удовольствием сплетничают про обоюдно презираемых знакомых. В некотором смысле мы с ней на разных краях шкалы. Для Молли все тип‑топ. Похищение непременно пролезет в печать, так или иначе. За пару дней начинающая журналистка станет всеамериканской звездой криминальной хроники. А какие выгоды на горизонте! Миллионы флаконов «любимого шампуня звезды», десяток тысяч «любимых „тойот“». Колебания на бирже, может, даже на пару пунктов индекса Доу‑Джонса, Баффетт продает акции «Жилетт»… Ошеломительные перспективы.
Если поразмыслить, все гребут лопатой – кроме меня. А я даже пушки лишился. Знаете, чего стоит найти незарегистрированный кольт 45‑го калибра? Ёшкин кот, кучу денег стоит!
Молли уперлась локтем в дверь, наклонилась, прижав ко лбу полотенце. Героиня, вырвавшаяся из бандитских лап. И на лице написано стоическое преодоление: мол, смертельно устала, но держусь.
– Если не Нилл – тогда кто? – подумала вслух рассеянно.
– Не имею понятия. Может, как раньше и говорил, кто‑то из подручных преподобного, – откликнулся я.
Хотелось бы верить, конечно, но вряд ли.
– Тогда зачем им помогать Ниллу с похищением? То бишь если хотели заставить Нилла закопать себя, они бы нашли способ связать его с Дженнифер и подкинуть улики полиции…
В моей памяти всплыл бедолага Тим, слезы на его щеках, отсвечивающие зеленью в свете от приборной доски. Может, он таки замешан?
Нет, исключено.
– Может, это Лейтон, про которого Нилл упоминал. Или мексиканцы.
Мексиканцев всегда легко обвинить в чем угодно.
– Или Баарс.
– Или кто‑то, думающий, что помогает Баарсу.
Мне представился Стиви, глядящий на меня с другой стороны зеркального стекла.
– То есть? – Молли повернулась ко мне.
– Тим говорил, Баарс совещался с преподобным. Может, кто‑то из «системщиков» посчитал ошибкой решение Баарса отдать Раддик «третьим»? Вроде коллизии – «Звездный флот» против Клинтонов.
Молли чуть не рассмеялась.
Мы катили сквозь пенсильванскую ночь, а я начал втихую ненавидеть «гольф». Уродливая жестянка, пропахшая гнилью. Ни усилителя на руле, ни кондиционера. Даже стекла на дверцах руками открывать нужно. Мне было стыдно, что Молли со мной в этом дешевом старье. Вонючая колымага.
В таких белые наци‑расисты ездят.
В общем, я в заднице. Ни подвижек в расследовании, ни пушки. И три трупа на совести. Тут же представилось, как преподобный вышибает мозги Дятлу с Дюбелем – чтобы случайно не ожили. А еще у меня корыто дерьма вместо машины.
Бог, скотина толстомордая, меня ненавидит.
Да, чуть не забыл: я все‑таки спас красавицу от чудовищ.

Больницу пришлось поискать. Я колесил по лабиринту улиц, размышляя, как жертвы сердечного приступа добираются на «неотложке», и добираются ли вообще.
– Оставляю тебя тут, – сообщил я Молли, затормозив наконец у входа.
– Ага, – согласилась рассеянно – ни дать ни взять озабоченная супруга. – Я от парковки и сама дойду.
Но когда поняла, что я мотор не глушу, глянула с тревогой.
– Извини, Молли. По больничным делам я не спец и ничем тебе помочь не смогу.
На лице нарисовалось стандартное «женское отчаяние». Еще один старый знакомец.
– Но… но как я в Раддик доберусь?
– У тебя кредитки нету?
– Есть, но…
– Жду тебя в мотеле.
Не слишком‑то вежливо. Но, как и сказал Молли, по больничным делам я не спец. Ненавижу госпитали. На то у меня есть веские причины. Сугубо личные. Да и вообще больницы – живой укор для типов вроде меня. На втором этаже рожают, в подвале – трупы складируют, а посередине – делают живых из полумертвых. Больница – единственное место, где конец жизни упирается в ее начало, замкнутый человеческий круг.
А со смертью и деторождением человеку надо быть честным.

Дорожка тринадцатая
КАК ПОРТИТСЯ НАСТРОЕНИЕ

Понедельник 

Стук по алюминию. Настойчивый, даже наглый. Лезущий в сон, теребящий душу.
Если бы не знал – она это, перекатился бы на другой бок и накрылся подушкой. Она хорошая, прохладная.
Только копы имеют наглость выдирать граждан из постели так рано утром.
Но это, конечно же, не копы – Молли, усталая, взвинченная и бледная под утренним солнцем. За спиной урчат проносящиеся машины.
– Они меня всю ночь продержали – для наблюдения!
– Извращенцы, – ответил я, ухмыляясь.
Шутка дошла не сразу. Столько всего случилось с тех пор, как Молли, проснувшись ночью, увидела себя неприкрытой, а меня и моего торчащего дружка – пялящимися на нее в полумраке! Кажется, неделю назад было, самое малое.
– Мне бы разозлиться, – поведала Молли. – Я все спрашиваю себя: как относиться к типу, сперва тебя спасшему, а затем бросившему в больнице?
– И какой ответ? – спросил я сонно, пытаясь разлепить глаза.
– Ответ… э‑э… ответ я еще не придумала.
– Отлично!
– Отлично?
– Как только у тебя характер появится, мне придется делать ноги.
Рассмеялась. Хорошо так, легко. Переступила порог – сама, без приглашений. Обняла. И поцеловала – долго, нежно.

Мы лежали в постели, а солнце, пробиваясь сквозь бесцветные занавески, заливало комнату жарким золотистым светом. Ноздри щекотал легкий солоноватый запах – аромат любивших друг друга тел.
Уложив голову мне на плечо, Молли рассказала про недолгое пребывание в больнице и про огромный – в тысячу триста сорок два доллара и шестьдесят один цент – выставленный счет. Тяжелый труд – установить, что сотрясения мозга нет. Я спросил, собирается ли она заявлять в полицию на Нилла. Нет, не собирается. Это сделает ее замешанной в происходящем, скомпрометирует как журналистку, поставит под сомнение ее беспристрастный взгляд со стороны.
Заметьте, не потому, что иначе я в тюрьму отправлюсь, а из‑за беспристрастности взгляда.
– Апостол, буча поднимается страшная. Больше даже, чем в случае с Рэмси Джонбенет.
– Так что ты тут делаешь?
В ее глазах мелькнуло что‑то странное.
– Нам нужно все выяснить… поставить точки над «i».
– Да у нас еще полно времени – точки расставлять.
Отвернулась, чтобы я не видел лица.
– А вдруг у нас нет времени? Совсем нет…
– Молли, как это понимать?
Отвернулась, сжалась – комок рыжих волос на моем плече. Снова обратила взор ко мне, уложила подбородок на плечо, чтобы посмотреть в глаза. Вздохнула.
– Знаешь, Апостол, я… я в тебя влюбилась…
Бля…

Я аж сглотнул судорожно, как юнец, впервые увидевший женскую наготу.
– Не говори так.
– Не говорить что? Что я никогда не встречала мужчины, похожего на тебя? Что я люблю тебя?
– Молли, нет, ты не можешь меня любить!
– Но почему?
– Это небезопасно.
В подобных разговорах я предпочитаю выражаться туманно – наверное, чтобы приберечь логику для неизбежных дальнейших ссор.
– А разве любовь бывает безопасной?
– Бывает. Еще как. Если ты не чувствуешь себя в безопасности рядом с человеком, которого любишь, – всю жизнь в бегах проведешь.
Уму непостижимо. Вместо того чтобы сразу расставить все точки над «i», сопли развожу, как в слезливой говорилке у Опры Уинфри.
И кто меня за язык тянет? Зачем я все время усложняю жизнь и себе, и другим? Соврать было бы намного проще и безопаснее. Но я делаю это только тогда, когда вранье уже ничего не может исправить.
Ёш вашу мать, да в чем же моя проблема?
– Но я чувствую себя в безопасности. Честное слово.
Короткий глуповатый смешок – будто икнула. Положила левую руку мне на грудь, прижала средним пальцем сосок.
– Мне кажется, никогда в жизни в такой безопасности себя не чувствовала.
– Ты видишь только часть меня – ту, что больше всего похожа на человека.
Иногда кажется, жизнь – огромная панорама и с годами зум все меньше и меньше. Видишь больший простор, но теплые человечные мелочи становятся еще мельче, неразличимее. А с краев, за какие раньше не заглядывал, приходит новое, холодное, чужое.
«Система отсчета». Надо же.
– Мне нравится то, что я вижу, – сказала Молли.
Я облизнул губы. Честно посмотрел в глаза.
– Тебе разонравится, поверь. Очень скоро ты увидишь во мне монстра.
Мой член лежал на ноге, вялый и холодный, как рыба. Ненавижу!
– Апостол… ты не монстр!
Монстр, да еще какой.
– Тебе идти надо, – сказал я грубо.
И само слово «грубо» – грубое. Будто наждаком по глотке.
Но я не спешил вставать. Не хотелось. Молли такая теплая, соблазнительная, и комната затоплена золотистым светом – кусочек тепла в холодном мире. В тот миг я нуждался в Молли. Хотел ее доброты, ее жалости, стремился спрятаться за ее наивностью. Я иногда такая размазня…
Рывком сдернул себя с кровати – аж член шлепнул по животу.
Любовь, мать вашу!
Подходящее словцо, чтобы испортить настроение на весь день.

Она бы все равно ушла: «системщики» назначили пресс‑конференцию на два часа пополудни. Молли ее не пропустила бы ни в коем случае. И хорошо, что ушла обиженной, – потом проще будет.
Я соврал. Сказал: позже зайду. А затем вспомнил ее недавние слова.
– А вдруг у нас нет времени? Совсем нет…
Я‑то не обратил внимания, сморгнул, отбросил. Все время отбрасываю куски только что наросшего прошлого. Слишком я долго и страстно целовал Молли.
Звук закрывшейся за нею двери заставил слова всплыть, и с куда большей, безжалостной ясностью.
– А вдруг у нас нет времени? Совсем нет…
Слова, рожденные страхом. И не просто страхом за робкое чувство, готовое умереть, едва родившись. Но смертельным страхом – настоящим, неподдельным.

Откровение – это когда всплывает самое дерьмовое дерьмо. Несколько лет тому назад я тренировал приятеля по имени Кокрейн и прозвищу Три Яйца. Столько раз бился яйцами о турник и прочие гимнастические снаряды, что мы решили – наверное, у него запасное в мошонке. Так вот, однажды он пришел к нам и говорит: «Вчера вечером у меня случилось прозрение. Ко мне явился Христос». Я принялся спорить. Говорил: прозрениями мир завален, на каждом шагу натыкаешься на «глубочайшие, переворачивающие всю жизнь» переживания. К людям кто угодно приходит, от Кришны до Элвиса.
– Три Яйца, послушай: ты считаешь себя особенным, спасенным и все такое, но прозрений и откровений в этом мире больше, чем грязи. Это ты сам к себе пришел, а не Иисус. Это ты себя спас!
Но Три Яйца повторял все то же самое, что в таких случаях талдычат.
– Но я знаю! Я теперь знаю!
Невеселое вышло дело. У Кокрейна была биполярная депрессия, а таблетки он пить перестал.
– От дьявола таблетки не помогут! – так мне сказал.
4 октября 2005 года – еще один дерьмовый день – он залез в ванну, сунул один конец провода в розетку, а второй – в воду.
Тогда я накрепко усвоил: прозрениям, откровениям и всему прочему, заставляющему верить в свою правоту без всяких на то оснований, верить нельзя.
Настоящее откровение – это когда в морду бьет собственная тупость, разъяренная тем, что до сих пор ее не замечал.
Я ее чувствовал: жирную, наглую, барахтающуюся в голове. Лежал в одних трусах на матрасе, раскинув руки и ноги, – и одновременно сидел в кресле в консультационной комнате № 4, слушая Энсона Уильямса.
– Конечно. Кто же не рассказывает про своих предков?
– Не сомневаюсь: вы поняли, что я имею в виду.
– Понял, но…
Почему же он так спокойно обсуждал исчезновение Дженнифер и так встрепенулся, когда речь пошла о родителях?
– Отчего «но»? Почему вы не хотите рассказывать о них?
– Мне… мне неохота. Неловко как‑то.
– Вы пообещали никому не рассказывать?
– Угу.
– Но ведь обстоятельства изменились.
– Угу.
– Ситуация отчаянная, разве нет?
Закусил губу.
– Наверное, – выдавил наконец.
«Наверное», надо же. Тогда я подумал: это заморочка «системщиков» – на все смотреть через призму их идиотской веры. А ведь он потом объяснил:
– Ксен говорит: мы должны учиться на этой… этих, – сглотнул судорожно, – да, грехах, преступлениях. Причина страдания не важна, важен результат – наше впечатление, осмысление перенесенного. А чтобы осмыслить, мы должны принять свою жизнь целиком, со всем скверным и хорошим, должны понять: ничего, ни единого вздоха не пропало, не совершилось зря… Дженнифер не… не смогла принять… согласиться с жизнью.
«Не смогла». Отчего ж Энсон запнулся? Не то он хотел сказать. И запнулся оттого, что чуть не проговорился. Он хотел сказать «не может». Не может согласиться с гребаным папочкой, смириться с тем, что он сотворил с ней.
Никак не мог поверить в смерть Дженнифер?
– Мне… мне неохота. Неловко как‑то.
Может, верил в жизнь «системщиков» после смерти? Мертвые живее живых?
Я лежал на смятых любовью простынях, а вокруг медленно‑медленно кружился мир. Услышал свои же слова, сказанные в Усадьбе:
– Баарс, она мертва. Вы это знаете.
А Баарс ответил:
– Нет, мистер Мэннинг, совсем наоборот… Я знаю, мистер Мэннинг, знаю доподлинно: человечество давным‑давно победило смерть.
Теперь‑то я всмотрелся в его глаза и увидел ожидаемое: искру насмешки.
Баарс с самого начала играл со мной. Он‑то доподлинно знал, в чем дело, и вовсе не через откровение про Иисуса, как Три Яйца. Баарс знал, как я знаю о своем пистолете, лежащем на дне реки.
Да уж, шутка вышла на все сто.
Тупой прокуренный сыскарь Мэннинг. Никчемный болван.
Вот это и есть настоящее прозрение, во всей красе.
«Мертвая Дженнифер» вовсе не мертвая. Вашу мать, она никуда и не пропадала!.. Потому Энсон и не хотел рассказывать про ее отца: не мог он толком справиться с ролью и мучился отнюдь не нарушением честного слова, данного мертвецу.
Дженнифер Бонжур сидела в соседней комнате.
Солнце жарко светило в занавеску, дым от сигареты извилистой нитью полз к потолку. Мне сдавило горло – будто я висел на этой нити, притянутый к потолку собственной тупостью и беспомощностью.
А затем – щелк! – все стало на места.
Все целиком: и пальцы, и «третьи», и газеты. Даже гребаная Си‑эн‑эн.
И Молли, само собою.
Лежа в постели с простыней на причинном месте, я захохотал. Долго хохотал, от души. Смеялся над своей глупостью, над влюбчивостью, над наивностью, меня, циника, подстерегшей.
Смеялся над отчаянием, уже разлившимся в крови.

Иногда мистер Апостол Мэннинг на удивление слаб. У него, как и у прочих, есть свои кнопочки, уязвимые места. И на них время от времени давят женщины, неудачи и скверные новости.
Щелкают эти кнопочки, как у прочих людей, – да вот отдача бывает куда громче.
Так что у мистера Мэннинга на этот случай небольшой запасец в обивке сиденья. Совсем ничего: трубочка курительная да комочек фольги, а в ней – пара кристалликов.
Смотрите на мистера сыщика: забился в угол кровати, будто маленький мальчик, дрожащий пальчик щелкнул зажигалкой. Вдохнул глубоко.
Готово.
– Иди оно лесом, – говорит себе, ухмыляясь и откидываясь на подушку.
И матрас уже мягким кажется.
– Иди оно лесом, – думает, улыбаясь насмешливо и презрительно, смеясь над собой.
Вспомните Шерлока Холмса – он этим дерьмом ширялся в вену.

Некоторое время я сидел, испытывая наслаждение и вселенскую благодарность, трансцендентную и необъятную. Будто родился заново – пусть даже по родовым путям меня провела крупица нечистой химии. Про дурь много врут. Худшее вранье: дескать, в самом кайфе есть привкус грязцы, отравы, словно гнилостный запашок у жареного бекона. Нет. Допамин есть допамин, пусть даже мозги и забыли, как его усваивать. Удовольствие – всегда удовольствие.
Я смотрел на отражение горящего угля на телеэкране. Смешно – выпуклый, пучеглазый человечек сидит, забившись в угол кровати. Вид на комнату, как через рыбий глаз.
Реальность часто сама себя повторяет. Однообразно донельзя.
Я не помню, как в моих руках оказался пульт. Уже говорил: я временами рассеян. Прощелкал крестный путь сквозь разноцветную сумятицу каналов – реклама суперполотенец, памятные монеты с профилем Обамы, внедорожники – и, наконец, вот она, сущая злоба дня, мясистая и весомая, как сама Си‑эн‑эн:

Дженнифер Бонжур – жертва войны сект?

Надпись быстро сменяется на:

Подозревается местная секта белых расистов!

И в центре экрана – улыбающееся лицо Баарса. Ветви ив колышутся на ветру, и я понимаю: он стоит перед входом в Усадьбу. Солнце странно отсвечивает на его очках, временами делая стекла полностью белыми.
Или алыми, цвета крови?
– Вы сказали, у вас послание для людей Америки? – спросил репортер из‑за кадра.
– Да, – ответил Баарс.
Сколько смирения, унижения в его улыбке! Оттого она кажется почти наглой.
– Да, им нужно знать: наступили последние дни.
– То есть скоро светопреставление?
– Да, но не то, какое вы могли бы себе представить.
Закадровый репортер кинулся, будто собака на кость.
– Вы думаете, Солнце готово поглотить Землю? Полагаете, мир на миллиарды лет старше, чем кажется?
Баарс слегка удивился: осведомленный репортер, надо же! Но мгновенно оправился, на лице снова пророческое величие. За его спиной, на залитом солнцем дворе поднялся гомон, множество растерянных, удивленных голосов. Кто‑то выкрикнул громко и близко к микрофону: «Это она! О боже мой – это она!»
Я фыркнул в экран – тоже мне новость!
Я увидел ее, прежде чем оператор сообразил перенаправить камеру. Увидел еще до того, как ее образ предстал перед всей Америкой. Такая стройная, прекрасная – даже в инвалидной коляске. Ступни, кисти рук – кровавые, обмотанные бинтами культи. Улыбается безмятежно и равнодушно, прикрыв веки, как Будда. Стиви, сияя девственно‑белой униформой, подкатил ее прямо под камеры.
Мертвая Дженнифер.
Дочь, потерянная отцом, потерявшимся в бутылке бурбона, – и далее по списку.
Я не мог глаз оторвать от кровавых культей. Вот это настоящее самопожертвование ради своих. Это не лапшу гостям на уши вешать. У «системщиков» хватает медицины: мне же показали умирающую Агату, окруженную больничными параферналиями. Меня поначалу сбило с толку ноленовское сообщение про то, что пальцы отрезали уже с мертвого тела. А ларчик открывается просто: их резали дважды.
Отрежь, оставь на ночь, затем отрежь еще раз, ближе к суставу – и все дела.
На экране разворачивалось безумие – вопили, кричали. Можно было различить только ее имя, повторяемое снова и снова. Внизу экрана появилась новая подпись:

Дженнифер Бонжур жива!

Вот же, мать их, им головы отрежь – они спинным мозгом сенсацию произведут. А весь мир будет смотреть. Почему? Потому что привык. Безумные новости сумасшедшего мира.

Я думал про Молли. Про Мэнди. Хотелось плакать, но смог лишь рассмеяться. Но комната, гребаная замусоренная нищета, высосала веселье напрочь. Мотель наступил мне на глотку.
Кто‑то – я не заметил, кто именно, – восстановил порядок перед камерами. Баарс подошел к Дженнифер. Теперь на него нацелился десяток микрофонов. Дженнифер смотрела на него из угла экрана с немым обожанием, с каким жены смотрят на политиков.
– Всю вашу жизнь вы мучились, – возвестил Баарс тоном проповедника, только еще мудрее, горестнее. – Всю вашу жизнь вас глодало подозрение, странная, ни на чем не основанная убежденность: вы – нечто большее, чем вы есть. Большее, чем продавец в супермаркете, рабочий на конвейере, сборщик налогов, каменщик. Большее, чем просто дитя своих родителей, муж либо жена. Большее, чем нелепые куклы, вечер за вечером пляшущие на экранах ваших телевизоров. Внутри себя, глубоко, подспудно, вы уже знаете то, что я хочу сказать вам.
– Что же? – Голос репортера Си‑эн‑эн пробился сквозь град вопросов.
Но Баарс уже поднялся над интервью и обыденной жизнью. Он пророчески вещал, глядя прямо в мои глаза, проницая, минуя туман всей передаточной мути: камер, линий связи, телеантенн. Проницая меня насквозь.
– Десять тысяч раз я прожил десять тысяч жизней. Я видел эпохи. И вы все видели их. Я бывал императором, бывал и рабом. Я испытал куда больше страданий, чем радости.
Горькая улыбка мудреца.
– И вы все – тоже.
Что за трюк? Будто он рядом со мной сидит, я слышу его въяве!
Я даже оглянулся. А когда опять посмотрел на экран, там возникла новая надпись:

Ксенофонт Баарс делает заявление для прессы!

Вот тогда он вынул пушку из‑под белого пиджака. Большой черный «глок».
Здорово, правда?

Вот это, я понимаю, интервью.
Пытаясь удрать от «глока», оператор опрокинулся на спину, но все равно Баарса из фокуса не выпустил. Гуру смотрелся грандиозно на фоне синего неба.
Терпение, сейчас Великий Вселенский Сборщик Дерьма откроет вам главную правду человеческой жизни: уверенным в чем‑то может быть только безнадежный кретин.
Баарс двигался с удивительной, животной грацией. Протянул левую руку к камере – будто хотел сдержать орды рвущихся к нему из эфира, – а правую протянул к Дженнифер, к ее улыбающемуся лицу.
Я понял вдруг: они оба под дурью. Как я. Только наркота другая. Рыбак рыбака видит издалека.
Оператор кое‑как дал крупный план: пистолет, лицо девушки. Я увидел, как двинулись ее губы, выговаривая: «Что за дерьмо?!»
Слов телекомментатора я не расслышал в поднявшемся истошном, многоголосом визге. Но видел все уместившееся в одном душераздирающем мгновении: вспышку, дыру, фонтан крови, даже судорогу от удара, пробежавшую по ее лицу, – в безукоризненном цифровом качестве.
Я увидел, как Ксенофонт Баарс выстрелил своей любовнице в лицо.
Здравствуй, мертвая Дженнифер.

Баарс приставил пистолет к виску.
– Все мы здесь, потому что мы захотели остаться здесь! – Голос его чуть выделялся из общего гула, но различался с ужасающей четкостью.
Все и всегда очень хорошо слышат человека, держащего пистолет.
– Все мы захотели умереть вместе с нашим миром!
Картинка задрожала – оператор смог сесть. Репортер взвизгнула: «Снимаешь?» Оператор утвердительно хрюкнул в ответ.
– Но некоторые… некоторые не хотят умереть во сне!
Баарс говорил, улыбаясь, расслабленно, спокойно. Бесстрастно излагал правду, на манер копов, привычно выступающих свидетелями в суде.
Бабахнул «глок» – слабенько и жалко, будто попкорн. Микрофон захлестнуло истерическим визгом. Очень четко и страшно.
Но все равно звукооператора стоило бы уволить.

Знаете, ведь существует два прошлых. Одно – подлинное, второе – оставшееся в вашей памяти. Второе – это доступное рассудку знание. Первое – это все, лежащее под ним, в глубине, внутри. То бишь второе маскирует, первое правит. И чем хуже вы помните прошлое, тем в худшем рабстве вы у него. Тем больше повторяетесь.
Наше дерьмо не в прошлое катится. Оно несется по склону лет впереди нас.

Баарс просто хотел дать людям шанс примириться со своим существованием. Ведь для него конец близок. Немыслимо древние машины, защищающие Землю от раздувшегося Солнца, уже едва справляются. Для Баарса сегодняшнее представление со стрельбой – не более чем внезапный поворот в компьютерной игре. Мессианское откровение в стрелялке от первого лица.
Мне захотелось пробраться ночью в морг и пожать мертвую руку Баарса. За его «Систему отсчета» и за отсчет в отдельности. За гениально просчитанный заговор. Вдохновенный и совершенно безумный Баарс смог все вокруг превратить в мегафон для своих идей.
Поразительно до головокружения. Все продумано до последних мелочей: и пропавшая прекрасная блондинка, и война сект. Идеальная приманка для прессы. Сокровище в чистом виде. Джим Джонс, но без девяти сотен трупов. «Небесные врата» при сотне живых свидетелей.
Я так и вижу Баарса с группкой приспешников, обговаривающих детали. Вижу, как Баарс отчитывает их, обрадовавшихся возможности подставить и уничтожить «третьих» просвещенными, «системными» руками. Несет сурово что‑нибудь вроде: «Мы не должны радоваться их бедам. Они просто исследуют возможность другой жизни». Вижу, как Дженнифер пробирается по пустырю, возвращаясь в Усадьбу с заднего хода. А мерзавец Стиви, по‑собачьи преданный вождю, колесит по городу с коллекцией птичьих клеток и с застегнутой сумочкой, а в ней – пальцы Дженнифер.
С такой затравкой Баарсу оставалось найти хотя бы одного репортера, чтобы разжечь скандал. Ему не хватало лишь Молли Модано.
– Аманде Бонжур стоит узнать, какое дерьмо ее муженек, – сказал я ей.
Она помедлила с ответом. Человек с трудом справляется с неприятной правдой.
– Апостол, не говори ничего!
Само собой, ведь Дженнифер была не только ее пропуском в мир большой прессы, но еще и подругой. Соратницей по «Системе». А приятели не лезут в грязное белье друг друга, не портят жизнь. Даже в конце времен.
– А вдруг у нас нет времени? Совсем нет…
Теперь можно прикинуть, какую роль во всей этой истории сыграл мистер Мэннинг. Что ж, господин Высший Судия, дело выглядит так: его обсчитали.

Я вынул фото, которое дала мне в тот день в моем офисе Мэнди, – с невинной, безмятежной, солнечно улыбающейся Дженнифер. Сунул фото в угол телеэкрана – вот он, мой кусочек репортажа, самый главный. Отключил звук, прислушался к шороху и рычанью машин, проносящихся по шоссе за стеной.
Мы с Дженнифер смотрели друг на друга. Она ни разу не моргнула.
– Мертвая, – прошептал я укоризненно.
Так дети говорят: «Плохая собака!» – нашалившему щенку.
Мертвая Дженнифер.

Дорожка четырнадцатая
ЕЩЕ ОДНО ОБЫДЕННОЕ ЗВЕРСТВО

Помните: я не забываю ничего.
И никогда.
Ко мне все возвращается, повторяется без конца, с той же силой и болью. Страсть, ужас, отвращение – все. Жизнь, размолотая жерновами непрестанных повторений.
Мой мозгодер говорит: «Пиши про это». Пишущий встает над описываемым. Отдаляется.
«Отдаляется»… Да уж, бля.
Хорошо все помнить. Писать тогда легко.
А с ума сойти – еще легче.

Когда жизнь превращается в совсем уж невыносимую фантасмагорию, у меня бывают странные проблески: я словно помню будущее так же отчетливо, как прошлое. Честное слово: однажды в Ираке я шлепнулся наземь за мгновение до того, как нас накрыло миной. Повезло. А двум моим приятелям – нет.
Я глянул на мобильный, валявшийся среди мелочи и скомканных чеков, за мгновение до того, как он запиликал.
Уверен: Баарс бы это с ходу объяснил.
– Апостол, ты где?
Молли, гладкая шкурка с пронзительным голоском.
– Детка, я в аэропорту. Хочу подальше убраться от вас, безумных выродков. И как можно скорее.
Странный звук: кашель пополам со всхлипами. Судорожный вдох.
– Апостол! Апостол, ну ради бога! Я же знаю – ты врешь! Ты же в мотеле. Это ужасно! Я не знала. Клянусь, не знала! Я бы ни за что, никогда… честное слово, никогда! Это же безумие! Апостол, пожалуйста, скажи мне, что происходит?! Что делать?
Я поверил, сразу и безоговорочно. Баарс рассказал ей только необходимое. «Медиатрюк» – так он назвал свою многоходовую задумку. Способ заставить средство массового обмана поработать во славу просветления. Молли, конечно, состояла в заговоре, но оказалась одураченной как никто другой.
Я удивился – по‑настоящему. Давненько с подобной безголовостью не сталкивался.
– Молли, извини. Тут парень из службы безопасности ко мне движется, здоровенный такой. Говорит, телефон отключить. Ты же знаешь, как оно в аэропортах.
– Нет, Апостол, нет…
Я захлопнул телефон и водрузил на прежнее место среди разбросанной мелочи и пятен от кружек с кофе. Я и сам толком не понял, зачем отключился. Показалось: так безопаснее, что ли.
Во времена моей молодости говаривали: обожжешь задницу – будешь на волдыре сидеть.

Я оставил дверь чуть приоткрытой, чтобы распахнулась сама, когда Молли примется стучать.
– Но я же была там! – выдала, всхлипывая, явившаяся Молли. – Ты должен мне поверить, я была!
Это она про «скрытый мир».
– Молли, нет никакого «скрытого мира».
Наплакалась, бедная. Глаза опухли. У меня тоже кое‑что вздулось.
– Да нет же, нет, я видела собственными глазами!
Не отвечая, я обнял ее, увел подальше от двери, от летней прохлады к кровати, и мы занялись любовью – нашим наименьшим общим знаменателем, запасной позицией, куда отступают при разгроме. Молли качалась и дергалась надо мной в погоне за экстазом и забвением, долго не приходившим, а я думал: «Увижу это в памяти снова и снова – тысячу раз».
– Апостол, ты должен мне поверить!
Прошептала опасливо, будто по улицам Раддика шагали патрули, готовые ворваться в любой дом, будто светили в окна ищущие прожектора. Потом охнула.
– Баарс стер твой рассудок, – сказал я ей. – Сделал тебя чистым листом бумаги. Ты же знаешь, как работает гипноз…
Но я не сомневался: слова тут бесполезны. Она просто верила, не головой – нутром. Как любой из вас.
Инстинкт веры. Это как желание трахаться.
После мы просто лежали, я – на спине, она – на животе. Ощущение было: сделали все посильное нам в дотлевающем, кончающемся мире. Когда привычные норы и закутки рассыпаются в пыль, бедные ползучие зверюшки принимаются вовсю трахаться – чтобы побольше их отродья сумело пережить катаклизм.
Молли заплакала.
Непонятно, отчего и почему, но сообразил вдруг: я для нее – уже история, скверное воспоминание, холодный ком в желудке, ледяная волна ужаса, остановившая ее на полпути к цели. Ведь она уже почти забыла, почти оставила за спиной и меня, и Раддик…
Почти выздоровела…
Пару часов мы, раскинувшись на кровати, нежились и неспешно болтали. Неловко было как‑то, будто мы – супружеская пара, почти собравшаяся развестись, но никак не способная решиться поставить финальную точку и отправиться на поиски иных гениталий.
Ее завербовали в Беркли. Как и Энсон, сперва она лишь подшучивала и высмеивала. Но вербовавший ее Мохаммед Кадри был так любезен и симпатичен, так настойчив. Ей нравилось его слушать, и ничего другого не оставалось, как слушать…
Мне кажется, у нас есть специальный кусок в мозгу, сотня миллионов нейронов или вроде того, эдакая умоляюще протянутая ладонь, вопиющая: «Ну положи в меня хоть что‑нибудь, дай мне поверить! Заполни меня – я же пуста!»
И заполняют. И древнее дерьмо оживает снова, продолжается здесь и сейчас.
Впервые Молли подверглась гипнозу и ощутила «скрытый мир» 27 ноября 2006 года. «Системщики» празднуют день первого такого ощущения как новое рождение.
– Апостол, ты не представляешь! Это невероятно: не иметь тела, думать со скоростью света! Помнить все…
Будто стать ангелом – так она сказала.
Баарс призвал ее к себе месяц назад. «Системщики» уже давно готовились к неминуемой кончине Земли, потому, когда Баарс позвал, Молли бросила все и явилась. Он рассказал про план сыграть исчезновение Дженнифер, но больше ничего не раскрыл. Обязательно нужно было, чтобы Молли не заподозрили в принадлежности к «Системе отсчета». Иначе никто бы ей не поверил. Ей следовало обеспечить связь с прессой, подогревать интерес. Рыбка просто обязана была клюнуть на столь аппетитную наживку. Баарс говорил: пресса помешалась на сектах, газетчики обожают выдавать страшилки про изуверов. Набор таких страшилок – непременный арсенал любой культуры, используемый, чтобы противопоставить себя чужакам.
Уж кто‑кто, а Баарс это хорошо понимал. Учил подобному дерьму других.
– Сказал мне: не сомневайся, – сообщила она, вытирая слезы простыней. – Сказал, что бы ни случилось непонятного, страшного – не сомневайся. Все – часть плана.
Но верующие всегда сомневаются. Рано или поздно вера проходит через надлом. Потому религии тратят так много усилий, борясь с недостатком веры, клеймят сомнения, объявляют их преступной слабостью. Странно, правда, – ведь путь сомневающегося куда труднее пути поверившего безоговорочно. И уж куда тернистее. Самое удивительное Божье свершение: убедить всех и вся, будто верить в Него – трудно и опасно.
Для Молли кризис настал, когда нашли пальцы Дженнифер. Тогда она впервые заподозрила в Баарсе просто безумца.
– Апостол, я чуть было не призналась тебе во всем, чуть себя не выдала!
– А мне показалось, ты веришь в реальность «скрытого мира».
Она заплакала, а я принялся потчевать ее глупыми россказнями: всегда их преподношу, если не знаю, о чем говорить. Плету анекдоты про свои игорные похождения, про нелады с законом.
Успокоилась, задышала ровно, сонно. Я поспешил спросить:
– А когда оно должно случиться? Ну, конец мира?
– В пятницу, – выговорила глухо, с трудом двигая губами за вуалью из рыжей шевелюры, не раскрывая глаз. – Мир всегда кончается по пятницам.
Вот же бля.
В Вегасе самая забава по выходным.

Я проснулся среди ночи. Рядом со мной на скомканных простынях лежала девушка – с разбросанными рыжими волосами, бледная, нагая. Дышала ровно и сильно.
На шторы падал багровый отсвет. Я встал, нагишом, как был, подошел к окну. Руками, отнявшими много жизней, отодвинул штору. На руки лег багрянец – не кровь, просто свет восходящего солнца. Хоть и было тепло, по коже побежали мурашки.
Стоял неподвижно, ожидая. Моя жизнь петляет среди женщин, травки и угара, мне редко выпадает любоваться рассветом. Я хочу его увидеть, эту воспетую пустышку, гигантский фальшивый спектакль. Хочу усмехнуться ему и обронить небрежно: «Кое‑кто прекрасно живет в темноте».
Подумал – и увидел: что‑то не то, неправильно, странно. Цвет и свет, формы – не те.
Огромная дуга солнца встала над зыбким горизонтом, разрослась, пылая кроваво, превратилась в ятаган, в накаленный полумесяц, режущий глаза беснующимся светом.
Заслонила небо от края до края, отодвинула, будто занавес, поднимаясь выше и выше над горной грядой атмосферных процессоров. Исполинское чудовище Солнце, давно бы иссушившее атмосферу, испарившее океаны, растопившее кору Земли, если бы она не была машиной.
Небо стало солнцем, солнце заслонило мир – будто смотришь на красный мяч, прицепленный к носу.
Все так очевидно и просто. Стоишь, облаченный в шкуру из иллюзий, и ясно до боли, почему столь многие решили остаться здесь, умереть здесь, а не удрать к звездам. Наши боги, наши стремления и страсти давно мертвы. Нам осталась лишь пустота, уходящая сама в себя, всюду одинаковая, как лента Мебиуса. Бесконечная череда монотонных повторений.
Если идти некуда, почему бы не вернуться к истокам? Почему бы не обожествить их?
Сыграть в двадцать первый век. Отдать себя игре и обману.

Когда я проснулся, Молли уже не было. Не знаю, что меня разозлило больше: ее внезапный уход или моя безмятежная сонливость. Обычно я сплю очень чутко. И чувствую себя комфортнее, зная: даже во сне я начеку.
Уселся голышом на край постели, выкурил «Уинстон», поразмышлял над разницей между покоем и одиночеством. Затем понял: я же курю сто тысяч первую сигарету! Вот же облом! Ненавижу пропускать юбилеи.
Побрился, глядя в свое отражение, дергающееся под надписью вишневой помадой: «Прости». Вспомнил свой возраст: сколько еще Молли полюбят и оставят меня? Морщины ценят только поэты и придуманные ими дерьмовые герои. Я собрал барахло и упаковал в «гольф», нутром чуя возбужденное гудение, гомон душ, разбегающихся по щелям и траншеям от безжалостных софитов. Скоро сюда явится десант телешакалов, любителей втискивать жизнь в клише, охотников за местечковой экзотикой, за очевидцами, пригодными к выдаиванию, обвинению или вознесению на пьедестал.
И я, и мой мешочек с травкой уже персоны нон грата в городе Раддике.

Дорога, по которой уже случалось ехать, монотонность уже знакомого – успокаивают. Умиротворяют даже. Позволяют расслабиться, отпустить рассудок на волю. Новое заставляет думать, а я уже вдосталь нашевелился мозгами. Летний зной со свистом врывался в окна.
Я размечтался под рокот дизеля: а не заявиться ли в Атлантик‑Сити, не поддаться ли необоримому притяжению игры, выпивки и грязных девок? Жизнь проходит, а в Атлантик‑Сити я так и не побывал.
Но вдруг обнаружил себя звонящим Кимберли.
– Привет, малышка! – объявил с фальшивой веселостью.
– Ты где?!
– Только что прибыл в аэропорт Кеннеди.
– Ничего себе! Куда на сей раз носило?
– На Таити.
Фыркнула, эдак типично по‑женски: дескать, что с тебя, кобеля, взять?
– Апостол, я же телик смотрю. Иногда тыкаешь по кнопкам невнимательно и – бац! Си‑эн‑эн.
– Угу. Ты же меня знаешь: куда ни ткнусь, всюду разлитие дерьма.
Что‑то в моем голосе ее встревожило. Помолчала, затем спросила:
– Апостол, все в порядке?
– Конечно, – бодро соврал я. – Но мне тут подумалось… э‑э…
– У‑у, и что тебе подумалось?
– Как‑то я с тобой… не очень, ну, нехороший, что ли…
Неправда. В стриптиз‑клубе, где ее впервые повстречал, я единственный держал в зубах двадцатку. Другие – самое большее пятерки. Хотя в остальном пожалуй что и нехороший.
– Апостол, у тебя проблемы. Я же по голосу слышу!
– Да нет. Совсем нет. Но мне вдруг подумалось… э‑э… не устроить ли… э‑э… настоящее свидание, в ресторан сходить или как?
– Свидание?! – зашлась хохотом, аж дым из ушей. – Крепкая в этом Раддике травка!
– Серьезно, Ким, давай устроим свидание.
Долгая, осторожная пауза. Стриптизерки обычно дерзки и уверенны с мужчинами, но и осторожны, будто дрессировщики диких зверей.
Вздохнула тяжело: дескать, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.
– О’кей, у меня вдруг пятница свободная образовалась. Знаешь, я Джимми сказала: хватит мне, я…
– Скажи Джимми: в субботу ты тоже занята, – перебил я, наслаждаясь горячим ветром, бьющим в лицо, шевелящим волосы. Не так уж и плохо – машина без кондиционера.
Было 18 августа 2009 года. Хороший день. Не слишком, но все же хороший. День, намертво запавший в память.
Как и все остальные – хочу я того или нет.

Благодарности

Я писатель. Провожу дни, жонглируя душами, вертя придуманное так и эдак, притирая героев друг к дружке и решая, кому печалиться и кому радоваться.
То бишь я зарабатываю на жизнь бредом.
А лучший способ окунуться в бред – окружить себя бредящими. Я потихоньку превратился в типичного чудака из кафешки, рожающего романы за столиком с краю. «Зовите меня Апостол» почти целиком написался в чудесном маленьком заведении под названием «Черный орех». Если вы там бывали – привет вам, мой собрат по бреду.
Первыми хочу поблагодарить Мишель Ленхардт, Роя Кука и Рию Бэйнс за терпение, за способность выносить меня и мое кривоватое чувство юмора и за умение варить лучший кофе к югу от Торонто. Особая благодарность Ашлану Поттсу, удивительнейшему человеку, наделенному редчайшим даром теплоты, дружбы и понимания.
Хочу поблагодарить и обычных соучастников, совиновников рождения моих книг, Эйдриенн Керр из «Пингвин букс», Эрика Рааба из «Тора», Джона Вуда из «Ориона» и, конечно же, литагента Криса Лоттса, человека с чувством стиля и сюжета куда лучшим, чем у большинства его клиентов (включая меня).
Спасибо Дану Мелламфи – беседы с ним помогли представить, как память влияет на восприятие настоящего. Спасибо брату, Брайану Бэккеру, за умение не сбиться с ритма, когда сбивался я. Спасибо шурину, Рику О’Брайену, за бесчисленные пьяные шуточки – сальные, но остроумные.
Этот год был особым для меня и моей жены Шаррон. После двадцати лет житья вечными студентами мы наконец остепенились, осели и дождались чудесной малышки.
У нас родилась Руби.
Она – первая жизнь, по‑настоящему сотворенная мной, а не придуманная. Она – прекраснейшее и лучшее из моих творений.
Спасибо тебе, Шаррон.